До Константинополя шли вдоль берега — как говорят моряки: каботажем. Суда хоть и серьезные по местным меркам, но если шторм хороший, — не переживут. Так что лучше быть поближе к берегу. Ну и при надобности — если опасность какая, всегда можно укрыться в одной из бесчисленных бухт, которыми щедро усеяно побережье.

Сергей почти постоянно торчал на палубе, осматривая горизонт в бинокль, ну и берег конечно не оставлял без внимания. Сначала шли знакомые места: устье Кубани, плавни, рыбацкие деревушки. Потом пошли дикие пляжи, поросшие редким кустарником, и ярко выделяющиеся на общем фоне меловые скалы. Дважды замечали дымы кочевий — печенежских или хазарских, — отмечая эти места на карте.

На третий день попали в шторм. Бородин сказал что пустячный, но впечатлений хватило. Небо почернело, ветер ударил в паруса с такой силой, что Сергею показалось их вырвет и унесет вместе мачтами. Волны вздымались выше бортов, и дромоны, тяжёлые и неповоротливые, зарывались носами в пену. Качка была такой, что даже опытные мореходы блевали за борт.

Паруса убрали почти сразу, оставив только штормовые. Гребцы, кряхтя и призывая богов, удерживали корабли носом к волне — иначе могло развернуть и перевернуть. Дважды теряли из виду замыкающий дромон, и оба раза Сергей ловил себя на том, что перестаёт дышать, думая о худшем. Но корабль, взлетая на гребень, появлялся снова, будто выпрыгивая из пучины.

Зоя сидела в каюте, и, к удивлению Сергея, не проявляла признаков страха. Когда он спустился проверить, она читала при свете масляной лампы, закреплённой в подвесе. Лампа раскачивалась, как маятник, но Зоя даже не морщилась.

Шторм бушевал почти сутки. К утру четвёртого дня море успокоилось, и эскадра, потрёпанная, но живая, снова выстроилась в кильватер.

Еще сутки прошли без эксцессов, Сергей, по обыкновению, стоял на носу флагманского дромона и смотрел в бинокль. Он плохо разбирался в мореходстве, хоть уже и успел вкусить его прелести. Сейчас же он рассматривал мыс, который местные моряки называли гиблым местом. Что-то не так с течениями, не так с ветром, и самое нехорошее, здесь частенько прячутся пираты. Разумеется, Сергей их не боялся. Он знал что нет ещё в этом мире сил которая может остановить их небольшую компанию. Пушек много, пороха, ядер и картечи более чем достаточно.

А когда увидел как из-за скалистого островка, прикрывавшего вход в узкую бухту, одна за другой выскальзывают галеры, даже почти обрадовался. Не отрываясь от бинокля, он насчитал пятнадцать судов. Лёгкие, быстрые, с низкими бортами и острыми носами. Не римские — те он видел и под Херсонесом, и у Тмутаракани, эти были другими: длиннее, уже, с большой парусностью и таранами, обитыми медью. Солнце, только-только оторвавшееся от горизонта, блестело на мокрой меди, и казалось, что носы галер охвачены огнём.

На палубах было людно. Он разглядел головорезов — кто в меховых шапках, кто в ржавых шлемах, кто в стёганых куртках с нашитыми железными пластинами. У одних за спиной висели луки, другие сжимали топоры на длинных рукоятях, третьи поигрывали кривыми саблями, явно снятыми с убитых хазар. Разношёрстная, дикая публика, какой Сергей ещё не видел.

Галеры шли споро, уверенно расходясь веером, охватывая эскадру с двух сторон. Сергей опустил бинокль и повернулся к Бородину.

— Неожиданно. Кто это?

Бородин, стоявший у румпеля, молча протянул бинокль своему помощнику — седому греку с обветренным лицом, много лет ходившему по этим водам. Тот приложился к окулярам, всмотрелся и выругался сквозь зубы:

— Изгои. Зимуют где-то в днепровских плавнях, а как море вскроется — выходят на промысел. Ни князей не признают, ни богов. Режут всех подряд. Имперские патрули их стороной обходят, если силы не те.

Сергей снова перевёл взгляд на приближающиеся галеры. Изгои. Он вспомнил рассказы рыбаков: те ещё в первый год жаловались, что море кишит не подчиняющимися никому ватагами. Беглые дружинники, варяги-неудачники, хазарские ренегаты — все, кому не нашлось места у княжеского стола, сбивались в стаи, живя разбоем и пиратством.

— Понял, — кивнул Бородин. — Поднять сигнал «боевая готовность». Построение — фронт.

Сергей ожидал, что пираты, как и римляне, будут действовать осторожно — сближаться строем, выставив щиты, под барабанный бой. Но эти двигались иначе. Галеры неслись на дромоны, как свора гончих, — без строя, без сигналов, каждая сама по себе. Они виляли, меняли курс, заходили то с одного борта, то с другого, и в их движениях не было никакой логики, только сумбур.

— Шустрые, сволочи, — пробормотал Колян.

На палубу вышла Зоя. Сергей заметил её краем глаза и хотел попросить чтобы ушла в каюту, но почему-то не стал. Она осмотрелась, встала у фальшборта, глядя на приближающиеся галеры, как смотрят на интересное, но не опасное зрелище, скрестила на груди руки. Четверо щитоносцев выстроились вокруг неё, прикрывая с боков и со спины. Один, самый рослый, держал щит над её головой — от случайной стрелы.

Бородин скомандовал залп. Пушки правого борта ударили разом — две стомиллиметровки выплюнули столбы белого дыма, и тяжёлые ядра с воем унеслись к ближайшей галере. Сергей вскинул бинокль. Первое ядро попало точно в нос, чуть выше тарана, и носовая часть галеры словно взорвалась изнутри — такой силы был удар. Второе ядро угодило в борт, разнося в клочья гребцов правого ряда.

Следующий залп — и ещё одна галера лишилась мачты. Та рухнула на палубу, ломая снасти и калеча людей. Крики, вой, стоны. Пираты, ещё минуту назад уверенные в своей неуязвимости, заметались. Кто-то прыгал за борт, кто-то пытался развернуть галеру, но задние уже напирали на передних, и две посудины столкнулись с таким треском, что вёсла обоих бортов посыпались в воду, как сломанные зубочистки.

Зоя смотрела не отрываясь. Когда очередное ядро разворотило корму третьей галеры, и фигурки людей посыпались в море, как горох, она чуть прищурилась и едва заметно оскалилась. Сергей перехватил этот взгляд — довольный, хищный, полный странного удовлетворения. Так смотрит кошка на мышь, которую только что прихлопнула лапой.

Пушки продолжали реветь. Шестидесятки работали по готовности, и их ядра дырявили пиратские галеры как гнилые корыта. Одна за другой они теряли ход, заваливались на борт, тонули. Те, кто пытался подойти ближе, попадали под картечь — на дистанции в полсотни метров она выкашивала палубы, не оставляя живых.

Ни одна галера не приблизилась к дромонам даже на полет стрелы. Пираты просто не успевали.

Когда всё стихло, на воде покачивались всего пять обезображенных галер, остальные пошли на дно. С уцелевших собрали трофеи, в основном разнокалиберное оружие, кое-какие доспехи, бочонки с водой и солониной. Пленных не брали — ни к чему. Сами галеры, после того как им пробили топорами днища, медленно погрузились в пучину.

Сергей всё чаще смотрел на Зою. Она по-прежнему стояла у борта, и на губах её играла та же странная, хищная улыбка. Она поймала его взгляд, и улыбка исчезла, но не сразу — словно нехотя. Потом девушка развернулась и ушла в каюту, так же спокойно, в окружении щитоносцев.

Он проводил Зою взглядом и задумался. То, что было в её глазах во время боя, не простое любопытство. Нет. Она смотрела на пушки, на разлетающиеся галеры, на тонущих пиратов — и примеряла это на себя. Как модницы двадцать первого века примеряют платье в магазине.

Она уже поняла: этот флот, эти орудия, эта невиданная мощь — всё это скоро станет и её мощью. Она будет не просто женой юного князя, не просто посредницей между Русью и Византией. Она будет хозяйкой огнедышащего флота. Того, что играючи разметал пятнадцать пиратских галер, не только не потеряв ни одного человека, но даже не поцарапав ни одного борта.

И с этим знанием она поедет к дяде.

* * *

Дальнейший путь прошёл спокойно. Несколько раз на горизонте появлялись паруса, но никто не приближался.

На девятый день плавания, рано утром когда солнце только-только поднялось над морем, на горизонте показался Константинополь.

Сергей стоял на носу и смотрел в бинокль. Первое, что он увидел, были стены. Сложенные из светлого камня, огромные даже на расстоянии, они тянулись от моря до моря, перегораживая весь полуостров. Высокая, этажей пять или шесть, двойная линия укреплений, усиленная квадратными башнями, вздымалась над берегом. За ними, в дымке, просматривались купола церквей и белесые колонны здоровенных дворцов.

Ближе к воде, у входа в бухту, темнела массивная цепь, перекинутая между двумя башнями. Она была толщиной в человеческую руку, надежно перекрывая проход. По центру сейчас она была опущена, и в гавань одна за другой заходили купеческие галеры.

Сам город располагался на семи холмах, как Рим. Сергей не видел этого, но знал. Читал. Белые дома с красными черепичными крышами спускались к воде террасами, и над ними, на самом высоком холме, высился купол гигантской церкви. Она была так велика, что казалась не рукотворной, а природной — как гора или облако. Рядом с ней темнели кипарисы, а дальше, у самого берега, блестел на солнце мрамор какого-то дворца.

В гавани теснились сотни кораблей. Точное их количество сосчитать было невозможно. Торговые круглые суда с пузатыми бортами, увешенные щитами боевые дромоны с высокими надстройками, рыбацкие лодки, лёгкие галеры — всё это покачивалось на волнах, и мачты их сливались в сплошной лес.

На башнях и стенах виднелись фигурки стражников. Они уже заметили эскадру — несколько сигнальных флажков взметнулись на мачте у входа в гавань, и оттуда, отчаливая от пристани, к ним уже направлялась небольшая галера с алым вымпелом. Таможня. Или как это называлось сейчас портовый досмотр.

Сергей опустил бинокль. Он много слышал об этом городе. Что-то Анна рассказывала, что-то сам читал когда замаячила перспектива «поездки». Но одно дело — читать или слышать, и совсем другое вот так, лицезреть своими глазами.

Константинополь был огромен. Он подавлял.

На палубу вышла Зоя. Без плаща, в простом тёмном платье, как обычно в походе. Но сейчас, глядя на приближающийся город, она вдруг выпрямилась, и что-то неуловимо изменилось в её лице и осанке.

— Красиво, — негромко сказал Колян, вставая рядом с Сергеем. — Ничего так городок.

— Ага, — кивнул Сергей. — Только цепь эта мне не нравится. Захотят — поднимут, и мы здесь как в ловушке.

Колян усмехнулся.

— С чего это? Генератор с собой, болгарка тоже. Плюс взорвать можно, или просто поплавки из пушек расстрелять, тогда вообще сама потонет.

Таких подробностей Сергей не знал, а узнав, обрадовался что в случае чего, эта знаменитая преграда не станет препятствием.

А вообще, пока они решали и планировали там, у себя в девятиэтажке, Византийская империя была чем-то абстрактным, почти ненастоящим. Когда говорили о Царьграде, он вроде и понимал, что город большой, но почему-то представлял его примерно как Херсонес — ну, может, чуть побольше, чуть побогаче. Теперь, глядя на раскинувшуюся перед ними громадину, особенно остро ощущал, насколько ошибался. Они уже приблизились настолько, что стало видно что каменные блоки размером с телегу, из которых были сложены стены, располагались в шахматном порядке, ровненько, будто по линеечке. Без малейшего перекоса. Башни, квадратные и круглые, громоздились одна над другой, и на каждой темнели силуэты баллист. Город не просто стоял на берегу — он будто нависал над морем, как спящий зверь, и было в этом величии что-то такое, от чего Сергею стало не по себе.

Корабли опять же. В гавани их были сотни. Торговые, военные, рыбацкие — мачты сливались в сплошной лес, и если бы вся эта армада вышла в море, она закрыла бы весь видимый горизонт. Никакого пороху не хватит, думал Сергей, разглядывая бесконечные ряды дромонов, стоявших у причалов. Если придётся сцепиться, это будет конец. Даже с пушками, даже с ракетами — их просто задавят числом.

Тем временем к флагманскому дромону подошла таможенная галера. На борту, помимо гребцов, стояли несколько чиновников в светлых туниках и двое стражников в кольчугах. Один из чиновников — сухощавый, с длинным носом и вощёной табличкой в руках — поднялся на борт первым. За ним, лязгая железом, последовали стражники.

Чиновник обвёл палубу цепким взглядом, задержался на пушках, на ракетных установках, на дружинниках, выстроившихся вдоль борта. Потом заговорил — на греческом, быстро и сухо, явно заученную формулу. Из слов Сергей не понял ничего, но по тону догадался: стандартные вопросы. Кто такие, откуда, с чем пожаловали.

Из каюты, в сопровождении охраны, вышла Зоя. Она уже переоделась, и была не в простом платье, а в пурпурном плаще. На груди, на золотой цепи, висел крест с изумрудами. Она остановилась у борта и посмотрела на чиновника сверху вниз.

Тот побледнел. Уронил табличку, поднял, снова уронил. Потом, запинаясь, забормотал что-то, прижимая руку к груди. Зоя выслушала его молча, потом коротко кивнула и что-то ответила. Чиновник поклонился — низко, едва не коснувшись лбом палубы, — и, пятясь, отступил к борту. Стражники за его спиной переглядывались, не понимая, что происходит.

Через минуту галера уже отчаливала. Сергей посмотрел на Зою. Та стояла, всё так же выпрямившись, и смотрела на город. На лице её не было ни торжества, ни страха — только уверенность человека, который вернулся туда, где ему и положено быть.

* * *

Опустив паруса, и полностью перейдя на весла, эскадра медленно втягивалась в бухту. Цепь, которую Сергей разглядывал ещё с моря, теперь проплывала прямо под килем — ржавая, в бурых водорослях. На башнях, прикрывавших вход, их разглядывали стражники в блестящих шлемах.

Вблизи же бухта показалась еще населённее. Кораблей — просто тьма-тьмущая. Всё это двигалось, кричало, плескалось.

Колян, стоявший у борта, присвистнул.

— Это сколько ж их тут? Тысяча? Две?

— Больше, — негромко ответил Бородин.

Сергей молчал. Он смотрел на город, который, как и бухта, вблизи казался ещё огромнее. Дома лепились друг к другу, как соты, и улицы, круто взбиравшиеся вверх, буквально кишели народом. Он видел толпы на набережной, видел монахов в чёрных рясах, видел всадников в чешуйчатых доспехах, видел торговцев, тащивших на спинах корзины с рыбой. Императорский дворец, который издали казался единым зданием, теперь распался на десятки построек, соединённых аркадами и лестницами. Мрамор его стен был не белым, а чуть желтоватым, как старая кость, и в лучах полуденного солнца светился, будто подсвеченный изнутри. А над всем этим, на холме, возвышался купол церкви — такой огромный, что, казалось, накрывал полгорода.

Место для стоянки им отвели у дальнего причала, за линией военных дромонов. Причал был каменный, старый, с выщербленными плитами и бронзовыми кнехтами в виде львиных голов. Рядом, за невысокой стеной, темнели складские постройки, сложенные из серого камня. С них свисали плети высохшего плюща.

Как только завели швартовы, на борт снова поднялся чиновник — на этот раз другой, постарше, с золотой цепью на шее и целой свитой писцов.

Из каюты снова вышла Зоя. Она опять сменила плащ — теперь на ней был другой, тёмно-синий, расшитый серебряной нитью по краю. Чиновник поклонился — не так низко, как первый, но всё же почтительно. Они обменялись несколькими фразами по-гречески. Потом чиновник кивнул, сделал пометку в табличке и вместе со свитой удалился.

Зоя повернулась к Сергею.

— Василевс примет нас, когда солнце коснётся горизонта.

Сергей глянул на небо. Солнце стояло в зените. Ждать предстояло долго.

— Хорошо, — сказал он, хотя ничего хорошего в этом не было. Ему почему-то казалось, что с каждой лишней минутой, проведённой здесь, шансы на удачное завершение переговоров становятся меньше. Константинополь давил масштабом. Всё здесь было огромным, древним, незыблемым. И на фоне этого величия их пятёрка дромонов, их пушки, их амбиции — всё это вдруг показалось Сергею маленьким и почти игрушечным.

Он понимал: это иллюзия. Опасная, но иллюзия. Они били римлян и в меньшинстве. Пушки делали своё дело. Но здесь, в сердце империи, ему трудно было сохранять прежнюю уверенность.

Он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым. Да, с империей надо дружить. Во всяком случае, пока. Пока они не нарастили мускулы, пока не построили новый флот, пока не обучили новые полки. А для этого нужно время. И это время им должна дать Зоя.

Он бросил взгляд на неё. Она стояла у борта и смотрела на город, как на старого знакомого, с которым предстоит трудный разговор. И Сергей вдруг подумал, что, возможно, именно это их главный козырь. Не пушки. Не обученные войска. А эта женщина, которая, — как он надеялся, знает, чего хочет, и готова идти до конца.