Пройдёт не более двух недель, и на исходе декабря поэт встретит юную красавицу в доме Кологривовых, что на Тверском бульваре, на балу у танцмейстера Йогеля.

Владельцы дома, супруги Пётр Александрович и Прасковья Юрьевна, на ту пору жили на московской окраине, в особняк на Тверском бульваре переехали позднее. Небезынтересно, что о хозяйке дома есть упоминание в прославленной грибоедовской пьесе:

Урок танцев. Старинная гравюра. 1820–1830‐е гг.

Кончился Рождественский пост, и по всей Москве нескончаемой чредой загремели балы. Слава о балах, что давал Йогель в особняках московской знати, перелетала из дома в дом.

Йогель – легендарный танцмейстер, обучавший искусству танца дворянских детей. На исходе восемнадцатого века Пётр Андреевич, так окрестили его на русский манер, был приглашён из Франции в качестве учителя танцев для артистов крепостного театра Бибикова. Затем француз открыл в Москве школу танцев для отпрысков знатных фамилий, где обучение их начиналось с шести лет. Искусство танцевать почиталось совершенно необходимым для жизни в большом свете, сколь для барышень, столь и для кавалеров. Вспомним, что и пушкинский Онегин:

И маленького Сашу Пушкина с сестрой Ольгой возили на уроки танцев в дома Сушковых и Трубецких, а также на детские балы к Петру Йогелю.

Современники отзывались о танцмейстере-французе с неизменным восхищением: «К достойным особенного внимания старинным учителям бальных танцев в Москве принадлежит Йогель, который в своей молодости получил отличное воспитание: он изучил русский, французский языки и музыку как нельзя лучше, о бальных танцах нечего и говорить; кто в Москве не знает об его таланте? Сквозь его руки прошли три поколения! С искусством Йогель соединяет неоценимые достоинства общежития. Он находчив, остёр, всегда весел и любезен».

Не обошёл вниманием столь колоритную фигуру и Лев Толстой, оставив яркий образ учителя танцев, равно как и описание его балов, на страницах «Войны и мира»: «У Йогеля были самые весёлые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих “подросточков”, выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами подростки, танцевавшие до упаду; это говорили взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье… Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся добродушный Йогель… было то, что на эти балы ещё езжали те, кто хотел танцевать и веселиться, как хотят этого тринадцати– и четырнадцатилетние девочки, в первый раз надевающие длинные платья».

Известно, что танцмейстер снимал для детских балов особняки московских вельмож. Любопытен отзыв, датируемый апрелем 1827‐го, об одном из празднеств славного Йогеля: «Нестор наших танцмейстеров дал бывшим и настоящим ученицам и ученикам своим блестящий бал в доме М.С. Татищевой, на Моховой. Почти все танцующие в обществах дамы и кавалеры были на бале своего учителя, который угощал их весьма усердно. Танцевали в двух залах – и танцевали всё, от польского до попурри. Услужливый хозяин с юными танцовщицами был танцмейстером: управлял танцами их и, следовательно, забаву обращал им в пользу. Гостей было до 300; разъехались в 2 часа за полночь: для танцмейстерского бала слишком поздно. Надлежало бы на этот раз из внимания к детям отступить немного от светского правила – съезжаться в полночь; но не отступили».

Вот на таком же весёлом балу у Йогеля, годом позже, и свела судьба Пушкина с Натали. «В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поражала всех своей классической, царственной красотой. Александр Сергеевич не мог оторвать от неё глаз, испытав на себе натиск чувства, окрещённого французами coup de foudre (удар молнии. – фр.). <…> Она стыдливо отвечала на восторженные фразы, но эта врождённая скромность, столь редкая спутница торжествующей красоты, только возвысила её в глазах влюблённого поэта» – так, со слов матери, записала дочь Александра.

Натали Гончарова в тот знаменательный вечер будет прекрасна, как юная богиня. Пушкин подойдёт к ней, завороженный и покорённый юной царственной красотой. А она, увидев подле себя именитого поэта, словно сошедшего к ней небожителя, в ореоле славы и всеобщей любви, смущённая его комплиментами, опустит прекрасные глаза. И это естественное движение чистой души скажет ему главное. Она будет узнана!

А Пушкин будет вспоминать: «Когда я увидел её в первый раз, красоту её едва начинали замечать в свете. Я полюбил её, голова у меня закружилась…» И на странице рукописи меж стихотворных строк лёгкое перо поэта впервые набросает милый ему образ.

С детства знавшая младшую Гончарову Надежда Еропкина вспоминала: «Натали ещё девочкой-подростком отличалась редкой красотой. Вывозить её стали очень рано, и она всегда окружена была роем поклонников и воздыхателей. <…> Воспитание в деревне на чистом воздухе оставило ей в наследство цветущее здоровье. Сильная, ловкая, она была необыкновенно сложена, отчего и каждое её движение было преисполнено грации. Глаза добрые, весёлые с подзадоривающим огоньком из-под длинных бархатистых ресниц. Но покров стыдливой скромности всегда вовремя останавливал слишком резвые порывы. Но главную прелесть Натали составляло отсутствие всякого жеманства и естественность». Да, невзирая на обожателей и на бесчисленные их комплименты, юная красавица умела хранить скромное достоинство.

Закружилась ли голова у самой Натали на балу при встрече с прославленным поэтом? Быть может. Ведь она с сёстрами читала пушкинские стихи, со тщанием переписывая их в свой девичий альбом.

С того благословенного дня, дня первой встречи на балу в доме Кологривовых, в жизнь Пушкина, в его мечтания и надежды полновластно войдет робкая красавица Натали Гончарова. Войдёт, чтобы остаться в ней навсегда. «Пушкин познакомился с семейством Н.Н. Гончаровой в 1828 году, когда будущей супруге его едва наступила шестнадцатая весна. Он был представлен ей на балу и тогда же сказал, что участь его будет навеки связана с молодой особой, обращавшей на себя общее внимание» – так писал Павел Васильевич Анненков. Вероятней всего, о первой встрече с Пушкиным рассказала ему сама Наталия Николаевна! Не случайно биограф поэта однажды заметил: «По стечению обстоятельств никто так не поставлен к близким сведениям о человеке, как она».

И как точно необычное то свидетельство соотносится с признанием Пушкина невесте: «…Заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь». И, надо полагать, слово своё сдержал, – ведь сказано то не пылким юношей, но зрелым мужем, знающим цену и словам, и поступкам.

Шестнадцатилетняя Натали – младшая из сестёр Гончаровых… Оставшиеся в набросках воистину пророческие пушкинские строки:

Судьба! Всё-то знает о своём приятеле, и всё-то предвидит князь Пётр Андреевич: «Он… ещё ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись…»

«Отшатнулись»! Словно деревья под порывом ветра. Или чтобы яснее указать дорогу к ней. Единственной. И Аннет Оленина, и Софья Пушкина, и графиня Елизавета Воронцова, и Катенька Ушакова – все они лишь былые увлечения.

Светский сплетник Вяземский. Спасибо ему! Он запечатлел в своих письмах незримое: поток любовной энергетики Пушкина, стремительное его развитие. Будто разыгрывается некая музыкальная пьеса с бесконечно меняющимися темпами: аджеволе – «ещё ни в кого не влюбился»; адажио – «вероятно, он влюбится»; анданте – «он опять привлюбляется»; аллегро – «влюбляется на старые дрожжи». И в завершение – мощные мажорные аккорды! – признание самого Пушкина: «голова у меня закружилась».

Образ юной Натали, встреченной в Москве и поразившей воображение небесной ангельской красотой, глубоко запечатлелся в душе поэта.