Осенью 1838‐го, когда Александрина вернулась в Петербург, она могла ещё застать там Аркадия Россета.

Первое её ноябрьское письмо в Полотняный Завод: «Мы ведём сейчас жизнь довольно тихую. Таша никуда не выходит, но все приходят ее навестить и каждое утро точат у нас лясы. Что касается меня, то я была только у Мари Валуевой, Карамзиных и Мещерских. Со всех сторон я получаю приглашения, но мне пока не хочется выезжать, да и туалетов у меня ещё мало».

А уже в начале следующего, 1839 года в жизни Александры Гончаровой произошло знаковое событие (увы, не на любовном фронте!): благодаря хлопотам тётушки Загряжской она получила заветный шифр, пополнив ряды фрейлин императрицы Александры Фёдоровны. Но не переехала во дворец, а осталась жить с сестрой и её детьми.

На вензель, двум сестрицам данный…

В апреле одна из приятельниц сестриц сообщит ту новость в Сульц. Верно, Екатерина Дантес-Геккерн не без любопытства читала эти строки, напоминавшие ей столь недавнее её дворцовое прошлое: «Александрина получила шифр по просьбе тётки-покровительницы. Александрина сделала свой первый выход ко Двору в Пасхальное утро. Она выезжает и бывает иногда на балах, в театре, но Натали не ездит туда никогда».

Отклик Екатерины доброжелательным не назовёшь: «Слышала об этом стороною, что Александрина стала совершенною сумасбродкою, говорят, что получение шифра совсем вскружило ей голову, что она стала невероятно надменной».

А вот младшая Таша с радостью замечает перемену в сестре: «Мадемуазель Александрина всю масленицу танцевала. Она произвела большое впечатление, очень веселилась и прекрасна как день». Александра расцветала буквально на глазах. И куда делась её чёрная меланхолия?! Быть может, она связывала свои успехи при дворе с надеждой возвыситься в глазах Аркадия? Справедливо полагая, что эти изменения в её судьбе подвигнут робкого воздыхателя сделать важный шаг.

Минуло два года после трагедии. Явились обстоятельства, которые легко могли отмести прежние злобные наветы: сама императрица незримо «взяла под крыло» Александру! Ведь барышня с запятнанной репутацией никак не могла бы стать фрейлиной государыни, но мадемуазель Гончарова удостоилась сей чести. Более того, императрица Александра Фёдоровна, встретив её на балу у Кочубеев, изволила ласково с ней говорить.

Александрина польщена вниманием и другой августейшей особы – на дворцовом рауте великий князь Михаил Павлович, брат императора, вёл с нею светский разговор. Значит, Сашенька Гончарова могла высоко держать голову!

«Я уже была на нескольких балах, в театре и прошу тебя верить, что я в высшей степени блистательна», – уверяет она брата Дмитрия. Редкостное признание, сорвавшееся с её уст. Единственно, что тревожит фрейлину императрицы, – нужда в дорогих бальных нарядах. Отныне она должна выглядеть достойно, а посему в Полотняный летят её просьбы брату Митеньке, – прислать денег на красивые и модные туалеты. Быть может, не без затаённой мысли: с их помощью скорее пленить сердце Аркадия.

Аркадий Россет, хоть и был влюблён в умницу Сашеньку, но так и не решился предложить ей руку и сердце. Отчего же? Возможно, его любовный пыл охладил трезвый расчёт, барышня Гончарова, увы, бесприданница, какой некогда была и любимая сестра. А для него, небогатого дворянина, прапорщика лейб-гвардии Конной кавалерии, факт сей представлялся значимым.

Потом уже, после смерти Пушкина, Александра почти на два года покинула Петербург, уединившись в Полотняном Заводе, где и делила с Ташей все тяготы её вдовьей жизни. Да, это так, поступившись счастьем, Александра принесла в жертву младшей сестре свою молодость.

За невыносимо долгие для влюблённых два года разлуки чувства Россета (в отличие от Александры!) охладели, и желанного для Сашеньки замужества так и не свершилось…

Первые пушкинисты – Пётр Бартенев и Яков Грот – успели записать со слов Аркадия Россета рассказы о встречах с поэтом.

О своей любви к Александре Гончаровой он с присущим ему благородством умолчал, зато признался, что «полюбил» Пушкина, был у него «домашним человеком» и о поэте «вспоминал… с особенной теплотою».

Вне всяких сомнений, с не меньшим жаром на склоне лет Аркадий Осипович вспоминал Александрину, давние свои тайные муки и неосуществлённые желания.

Как сложилась его дальнейшая жизнь уже без милой Сашеньки?

В то самое время, когда она, не наречённая невеста, грустила в своём калужском имении, Аркадий Россет печатал по военной стезе строевой шаг. В декабре 1838 года (Александра вновь в Петербурге) он произведён в штабс-капитаны. Ещё через год – в капитаны и жалован за усердие в службе бриллиантовым перстнем!

Словно некий злой рок тяготел над влюблёнными. Капитану Россету дан приказ: инспектировать части артиллерийских гарнизонов Сибирского и Оренбургского корпусов, его не было в Петербурге долгих пять месяцев.

…А значит, воспоминания о Сашеньке начинали таять.

Встречи их имели место и позднее, чаще всего у Карамзиных и Валуевых, петербургских приятелей Пушкина. Ироничный Пётр Вяземский (его дочь княжна Мария замужем за графом Петром Валуевым) не упускает случая подтрунить над затянувшимся ухаживанием Аркадия Россета. И делает то со свойственными ему остроумием и весёлостью:

«Вчера всевозможные Петры обедали у Валуевых… Хотя Россетый и не Пётр, но всё-таки считаю не излишним доложить, что и он изволил кушать и даже выпил одну рюмку шампанского, задумавшись с глазами навыкате, и произнёс какое-то слово вполголоса. Мне послышалось: Александ… Впрочем, удостоверить не могу»;

«Аркадий Осипович Россети очень был тронут нежным воспоминанием одной персоны (тут другая… изволила затянуться пахитоской и сказать: как он мил, этот Аркаша!)».

Те письма князя, датированные июнем – июлем 1841‐го, предназначались для глаз обеих сестриц: Александрины и Натали, гостивших тем летом в Михайловском. Думается, Пётр Андреевич хотел подбодрить Сашеньку, – нет, Аркадий Россет её не забыл, не стоит отчаиваться! Однако в тот год ей минуло тридцать…

Ничего не изменилось и по возвращении в Петербург. Жизнь обеих сестёр по-прежнему тиха и уныла. Строки из письма Натали: «Мы остались вдвоём, читали каждая в своём углу. Нами овладела такая чёрная меланхолия, что я готова была плакать весь вечер. Что касается Саши, то её и голоса почти не слышно. Что это – предзнаменование несчастья или счастья? Будь что будет, во всяком случае – да будет воля Божия».

Грусть молодой вдовы объяснима, ещё так свежи воспоминания о погибшем муже. Но Александра… И кому же повествует о «чёрной меланхолии» увядающей невесты младшая сестра? Своей приятельнице баронессе Наталии фон Фризенгоф, чьи фамилия и титул в будущем по законному праву жены перейдут Сашеньке Гончаровой. Ну, не мистика ли?!

Слышен голос и самой Александры: «Мы иногда бываем обе, и Таша и я, в таком тоскливом настроении, что малейшее проявление интереса к нам со стороны близких так живо чувствуется: поверь мне, ты имеешь дело не с неблагодарными сердцами». Единственный человек, готовый помочь словом и делом, и кому можно поплакаться – брат Дмитрий. У него всегда найдутся слова утешения. А они так нужны бедной Сашеньке.

Встречи с Аркадием Россетом, уже мимолётные, всё же случались. Возможно, меж ими произошло некое объяснение, положившее конец затянувшемуся любовному роману. Неизвестно.

Зато известно – в феврале 1842‐го Россет любовался, и не без гордости, золотым блеском полковничьих эполет. Казалось, всё складывалось отличным образом на ратном поприще, не мешала карьере и хлопотливая семейная жизнь. Но слегка пошатнулось здоровье (уж не на почве ли любовных переживаний?!), и летом следующего года, испросив отпуск, Россет едет лечиться за границу. Вероятно, перед отъездом Аркадий Осипович навестил сестёр Наталию и Александру, живших тогда в Петербурге, по замечанию Петра Плетнёва, «совершенно монашески». Если так, тому свиданию с милой Александрой суждено было стать последним…

Осенью 1843 года в Петербург из Сульца донеслась печальная весть о кончине баронессы Дантес-Геккерн. Думается, Александрина и Натали, обнявшись, вместе поплакали о ранней смерти сестры, припомнив светлые дни юности. «Нашей бедной Кати нет больше на свете, помолимся за неё», – горестный вздох Александры.

«О, как играет музыка! Они уходят от нас… совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…»

Быть может, подобно чеховской героине, утешала Александра и опечаленную Натали. Да, жизнь сестёр, скорбящих по старшей, в довершение всех горестей изобилует вечной нуждой, преследующим их призраком нищеты. Но у жизни, как ведомо, свои тайные намерения…

Денег, что не всегда регулярно присылает старший брат, не хватает, посему нескончаемы к нему жалобы и просьбы. В утрированно-мрачных красках живописует Азя своё житьё: «В конце концов я буду вынуждена ходить в костюме Евы. Мне стыдно перед прачкой, которая насмехается над моим бельём. Вот до чего я дошла». Натали лишь деликатно замечает: «Положение Саши ещё более критическое, чем моё, и совершенно в порядке вещей, что я ей отдавала всё, что мы получали от тебя».

Что ж делать? Ведь Сашенька – фрейлина Её Величества, ей нужно являться при дворе, а значит и расходов у неё больше.

Однако, грядут разительные перемены. Вскоре Александре предстоит иная жизнь – в новой семье младшей сестры, утратившей магическую фамилию и сменившей вдовий терновый венец на подвенечный из флёрдоранжа. Ничего не остается боле, как порадоваться счастью Таши и потужить о собственной неприкаянности. Видно, злой рок судил ей остаться «вечной барышней» Гончаровой.

Хотя однажды, в том значимом для обеих сестёр 1844‐м, Александра упоминает о некоем таинственном поклоннике: «Ты меня спрашиваешь, дорогой брат, какие у меня новости о П. Увы! Никаких! Однако я видела однажды летом сестру прекрасного Перса, и если верить её прекрасным словам, то чувства её брата ни в чём не изменились. Что касается меня, то я стараюсь об этом больше не думать, чтобы не обмануться в своих надеждах. Пусть всё будет, как Бог даст».

Похоже, под экзотическим прозвищем скрыто имя Аркадия Россета, о неизменности же любви брата к Сашеньке могла поведать его сестра «черноокая Россети». Верно, сам Россет не в Петербурге, нет о нём и новостей. Но лишь для Александры.

Всё же через пять лет он вновь появляется в Северной столице и наносит визит обеим сёстрам. «Россет пришёл вчера пить чай с нами, – пишет Натали Ланскому. – Это давнишняя большая и взаимная любовь Сашеньки. Ах, если бы это могло кончиться счастливо. <…> Прежде отсутствие состояния было препятствием. Эта причина существует и теперь, но он имеет надежду вскоре получить чин генерала, а с ним и улучшение денежных дел».

Не счесть перемен у Аркадия Россета: его карьера на взлёте. Он назначен для особых поручений к Виленскому военному губернатору, а помимо того – к Гродненскому, Минскому и Ковенскому генерал-губернаторам. Дел не счесть.

…Образ Сашеньки бледнеет, меркнет, всё далее уходит в прошлое.

Дни нынешние приносят повышения в звании, а значит – новые обязанности и заботы. Уже в марте следующего, 1851‐го Россет, как отличный службист, произведён в генерал-майоры и назначен гражданским губернатором Вильны.

Минуло четверть века беспорочной службы Аркадия Россета, и на его генеральском мундире один за другим заблестели ордена: Святого Георгия, Святого Станислава, Святой Анны с мечами.

Должность исполняет ревностно, за что его ожидает монаршее благоволение, император Николай I доволен своим губернатором.

В тот год луч надежды просиял для Александры: вот-вот её затянувшееся девичество уйдёт в прошлое. Ей сделано предложение руки и сердца, она – невеста. Как волшебно звучит то удивительное слово!

Летом 1851 года Александра Николаевна с сестрой и двумя племянницами впервые покидает пределы отечества. В красавице-Вене она встречается с женихом-бароном, и, может быть, романтическая аура австрийской столицы преобразует её чувства в подобие любовных.

Календарь Российской империи словно нехотя отсчитывал дни и месяцы до того заветного апрельского дня, когда после долгих препон и волнений Александра Гончарова предстанет пред алтарём с бароном Густавом фон Фризенгофом. Осенью ей предстоял долгий путь в тогдашнюю Австрийскую империю, в имение мужа (как странно и волнительно было Сашеньке называть барона супругом!), в неведомые Бродзяны.

Более уж никогда не свидеться ей с милым Аркадием, и даже думать о нём она не вправе! Отныне с былым возлюбленным её разделяют не только вёрсты и земные границы, но – границы незримые.

…Генерал Россет в Вильне долго не задержался: с октября 1857 года он – не только военный губернатор Минска, но одновременно и гражданский.

Очередной приказ заставил его покинуть белорусскую губернию. Он призван содействовать Временному распорядительному комитету, ведавшему устройством новых поселений в южных краях России. Деятельный Россет и на этом поприще добился успехов, за что произведён в генерал-лейтенанты, а его мундир украсил орден Святого Владимира.

Поистине, Аркадий Осипович свершил блестящую военную карьеру! Но и в отставке его ждала славная стезя: на исходе 1865‐го он утверждён в должности товарища министра государственных имуществ. И вот исполнение давней мечты – ему пожалована высокая награда – орден Святого Александра Невского!

Россет – уже сенатор, но с особой привилегией: без обязательного присутствия на заседаниях Правительствующего сената. Возможно, виной тому – слабое его здоровье.

В последние свои годы Аркадий Осипович обосновался в Первопрестольной. Похоже, он так и не обзавёлся семьёй, оставшись навек холостяком. Что ж, не судьба. Его, давнего поклонника Сашеньки Гончаровой, не стало в августе 1881‐го.

…Был ли Аркадий Россет на открытии памятника Пушкину в Москве в июне предыдущего года? Довелось ли ему стать участником небывалого народного торжества на Страстной площади, лицезреть отлитую в бронзе задумчивую фигуру поэта, кого он так ясно помнил живым, слышать речи именитых писателей и поэтов? Думается, да.

Как верно и то, что достигшая Бродзян весть о кончине сенатора Россета заставила баронессу, владелицу замка, втайне пролить немало слёз. Ведь оплакивала Александра Николаевна свою единственную любовь – только с Аркадием Россетом она и была счастлива, но так мучительно и так недолго.