Воскресить течение дней последней осени в жизни поэта (и последний русской осени для Екатерины!) не составляет труда, ведь даже самые незначительные события той поры запечатлены очевидцами – в письмах, дневниках, мемуарах.

15 (?) октября

Семейство Карамзиных с царскосельской дачи, где Софья Николаевна в сентябре отмечала день ангела, перебралось в столицу.

И недавняя именинница описывает петербургскую жизнь брату Андрею Карамзину: «Мы вернулись… возобновились наши вечера, на которых с первого же дня заняли свои привычные места Натали Пушкина и Дантес, Екатерина Гончарова рядом с Александром <Карамзиным>, Александрина – с Аркадием <Россетом>… и всё по-прежнему…»

17 октября

Дантес призывает «отца» и друга барона Геккерна помочь ему в любовных интригах: «Абсолютно необходимо, чтобы ты переговорил с нею, дабы мне окончательно знать, как быть». Возможно, на недавнем вечере у Карамзиных он пытался объясниться с Натали, но получил жёсткий отпор. Госпожа Пушкина, по его разумению, никак не должна заподозрить, что будущий разговор подстроен заранее; напротив, она должна поверить, «будто я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь её лишь как отец, интересующийся делами сына…чтобы ты намекнул ей будто полагаешь, что бывают и более близкие отношения, чем существующие…Если бы ты сумел вдобавок припугнуть её и внушить, что…»

К сожалению, несколько слов далее Дантес тщательно вымарал. Но главное сказано – «припугнуть», дабы «предмет воздыханий» стал сговорчивей и согласился на интимную близость! Не занятно ли, что ровно через месяц после сего «страстного» послания Дантес будет помолвлен с Екатериной Гончаровой?!

Ну, а пока Дантес, не без советов «доброго отца», обдумывал попытку объяснения с Натали. Что вскоре и случится.

18 октября.

Пушкин с женой и свояченицами в гостях у Валуевых. «Вечером Мари (дочь князя Петра Вяземского. – Л.Ч.) устроила у себя чай, – пометит в дневнике Софья Карамзина, – были неизбежные Пушкины и Гончаровы…»

Какое удивительное найдено ей сравнение – «неизбежные»! Что больше в нём – иронии или констатации факта?! Да, они всегда вместе – Пушкин и три сестры.

2 ноября

Поистине злосчастный день в семейной хронике поэта, полный обмана, предательства, интриг.

Жорж Дантес, прибегнув к помощи приятельницы Идалии Полетики (она пригласила ничего не подозревавшую Наталию Николаевну к себе домой), Дантес устроил у неё свидание с женой поэта. Его домогательства были Наталией Николаевной отвергнуты, и Дантес пытался даже инсценировать попытку самоубийства из-за якобы неразделённой любви.

Встреча та, ловко подстроенная, положила начало так называемому ноябрьскому конфликту, который усилиями друзей Пушкина удалось погасить.

…Рыжеволосой красавице Идалии Полетике суждено было сыграть фатальную роль в истории пушкинской дуэли. Идалия считалась побочной дочерью графа Григория Александровича Строганова. В бытность свою русским посланником в Испании Григорий Строганов, женатый человек и отец семейства, пленился графиней-португалкой, привёз её в Россию, где вскоре и родилась Идалия. Однако Григорий Александрович не удочерил девочку, и ей пришлось жить в семье отца на положении воспитанницы. Её мать, графиня д'Эга, приняв православие и обвенчавшись с графом, на русский манер стала именоваться Юлией Павловной. Сам же граф Строганов состоял в родстве с семейством Гончаровых: он – двоюродный брат Наталии Ивановны, тёщи поэта. Следовательно, и его дочь Идалия, известная в обществе, «как очень умная женщина, но с весьма злым язычком», приходилась кузиной сёстрам Гончаровым.

Повзрослев, Идалия вышла замуж за ротмистра Кавалергардского полка Александра Полетика, однополчанина Жоржа Дантеса. Муж рыжеволосой красавицы, хоть и числился приятелем Дантеса, в дуэльной истории замешан не был. Да и от своей «деятельной» супруги Идалии отличался кротким нравом и добродушием.

В разыгрывавшейся драме болезненно самолюбивая Идалия поддерживала ловеласа-француза, всячески поощряя его ухаживания за Натали Пушкиной. По версии Петра Бартенева, поведение Идалии продиктовано местью: Александр Сергеевич якобы не внял некогда сердечным излияниям светской львицы. На протяжении всей своей долгой жизни (а прожила она восемьдесят три года) Идалия Григорьевна с необъяснимой ненавистью относилась ко всему, что было связано с именем Пушкина, к его посмертной славе. Зато Дантесу, убийце поэта, выказывала самые добрые чувства, состояла с ним и его супругой баронессой Катрин в дружеской переписке.

А до рокового выстрела на Чёрной речке Идалия находилась в добрых отношениях с кузиной Натали. Вот и в тот ненастный ноябрьский вечер Идалия пригласила жену поэта к себе, спешно покинув дом…

«Свидание» то исчислялось, по-видимому, минутами, но послужило причиной весьма долгих треволнений. Необычайно взволнованная «объяснением» Дантеса и самой встречей с ним, Натали тут же поехала к Вере Вяземской и обо всём откровенно рассказала княгине. Как ей быть, попавшей, словно птичка, в расставленные силки? А то, что «свидание» было хитроумной западней, сомнений у отчаявшейся Наталии Николаевны быть не могло. Мудрая княгиня дала ей добрый совет не говорить мужу о сём опасном происшествии, и сама обещала хранить молчание.

4 ноября

Утром в дом на набережной Мойки по городской почте Пушкину доставляют пресловутый «Диплом…», писанный по-французски: «Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором Великого Магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Тяжёлый день для супругов. Натали без утайки рассказала мужу о происшествиях последних дней. Князь Пётр Вяземский знал о том в подробностях: «…Она раскрыла мужу всё поведение молодого и старого Геккернов по отношению к ней; последний старался склонить её изменить своему долгу и толкнуть её в пропасть. Пушкин был тронут её доверием, раскаянием, и встревожен опасностью, которая ей угрожала». Известны слова поэта, сказанные им в тот день: «Жена моя – ангел, никакое подозрение коснуться её не может».

Вызов обидчику послан.

5 ноября

Узнав о посланном мужем вызове Дантесу, Натали умоляет брата Ивана Гончарова срочно отправиться в Царское Село к Жуковскому. Только он, со своим умом, тактом и доброжелательностью, может предотвратить смертельный поединок.

Бесспорно, знали о случившемся сёстры Катенька и Саша: не могли не слышать они, живя под одной кровлей с семьёй Пушкиных, гневных восклицаний поэта, не могли не видеть и слёз бедной Таши. Думается, лишь Александра сумела найти нужные слова поддержки для опечаленных и удручённых супругов.

Коко вряд ли участвовала в семейных размолвках, она и сама нуждалась в утешении: свет в одночасье померк для неё. Будто не Пушкин, а она получила сей гнусный пасквиль. Но какая смертельная угроза нависла над милым Жоржем! Он, как всегда, безвинен, – в её душе найдутся для него тысячи слов оправдания.

Ей неведома скорая перемена в её жизни: Екатерина в полном отчаянии. «Моё счастье безвозвратно утеряно, – заверяет она Дмитрия в те ноябрьские дни, – я слишком хорошо уверена, что оно и я никогда не встретимся на этой многострадальной земле, и единственная милость, которую я прошу у Бога – это положить конец жизни столь малополезной, если не сказать больше, как моя. Счастье для всей моей семьи и смерть для меня – вот что мне нужно, вот о чём я беспрестанно умоляю Всевышнего».

5–6 ноября

В то время как убитая горем Екатерина Гончарова призывала к себе избавительницу-смерть, Дантес вместе с мнимым отцом обдумывал очередную подлость. Князь Пётр Вяземский, извещённый о той низости, не забудет поведать о ней миру: «Геккерны, старый и молодой, возымели дерзкое и подлое намерение попросить г-жу Пушкину написать молодому человеку (Дантесу) письмо, в котором она умоляла бы его не драться с мужем. Разумеется, она отвергла с негодованием это низкое предложение».

Знала ли о том Катя? Неизвестно. Быть может, и она просила сестру спасти «дорогого» Жоржа, пусть даже ценой чести самой Таши и её мужа?!

7 ноября

Василий Жуковский предпринял «челночную дипломатию», дабы уладить конфликт. От флигеля Зимнего дворца, от фрейлины Екатерины Загряжской карета мчит его к дому голландского посланника Геккерна, где последний объявляет Жуковскому, что сын его Жорж Дантес давно пылает любовью к мадемуазель Катрин. И как только Пушкин отзовёт свой вызов, влюблённый Жорж немедленно предложит руку и сердце избраннице. Немало удивлённый Василий Андреевич записывает в дневнике: «Незнание совершенное прежде бывшего. Открытия Геккерна. О любви сына к Катерине… Открытие о родстве; о предполагаемой свадьбе. – Моё слово. – Мысль всё остановить».

П.А. Вяземский. Художник П.Ф. Соколов. 1824 г.

Так вот когда впервые прозвучало заветное для Катеньки слово: «свадьба»! Но она живёт ещё в счастливом неведении.

Карета Жуковского несётся к дому на набережной Мойки. Василий Андреевич приносит Пушкину нежданную новость и становится свидетелем вспышки ярости своего друга. Он в гневе от явной подлости посланника. «Его бешенство» – запишет верный Василий Андреевич.

Вечером того же субботнего дня Жуковский – в гостях у Виельгорских. Оттуда Пушкину летит записка, где Василий Андреевич заклинает поэта остановить смертельный поединок: «Но ради Бога, одумайся! Дай мне счастье избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления».

Следующим днём, в воскресенье, Жуковский вновь у Екатерины Ивановны Загряжской. В покоях кавалерственной дамы он встречается с бароном-посланником, который заверяет его о твёрдости намерений сына Жоржа жениться на мадемуазель Гончаровой. И вновь Василий Андреевич приказывает кучеру править по знакомому адресу – в дом на Мойке. Лаконична его дневниковая запись: «Геккерн у Загряжской. Я у Пушкина. Большое спокойствие».

На сей раз гнев и раздражение поэта сменились усталостью.

10 ноября

Откровенный разговор Пушкина с Александрой Гончаровой, он поверяет ей свои опасения: ведь плут Дантес делает предложение Екатерине с потаённой целью – избежать дуэли, а потом с лёгкостью отзовёт своё слово. Бедная невеста будет «ославлена» в обществе, да так, что позор её падет и на всех сестёр. В их числе и на замужнюю Натали!

15 ноября

Натали Пушкина приглашена на придворный бал, первый в считавшемся уже зимнем сезоне. Она является на нём без мужа, поэт в трауре по матери, Надежде Осиповне, скончавшейся в марте. Вероятно, Натали сопутствуют сёстры. Фрейлина Екатерина Гончарова обязана явиться во дворец по долгу службы, и конечно же, она – в числе придворных дам, сопровождавших императрицу. Но, увы, никем не замечена.

Зато не стихают восторги, обращённые к её младшей сестре. «Пушкина казалась прекрасной волшебницей в своём белом с чёрным платье. – Но не было той сладостной поэзии, что на Елагином», – графиня Софья Бобринская не скрывает восхищения в письме к императрице Александре Фёдоровне.

16 ноября

Пушкин и три сестры на праздничном обеде у Карамзиных, где поднимают бокалы по случаю дня рождения Екатерины Андреевны. За столом Пушкин чуть слышно шепчет графу Соллогубу: «Ступайте завтра к д'Аршиаку. Условьтесь с ним только насчёт материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше». И после тех слов ведёт непринуждённую светскую беседу, шутит как ни в чём не бывало с хозяйкой-именинницей.

Но ещё утром Пушкин принял виконта Огюста д'Аршиака, атташе французского посольства в Петербурге, доставившего ему письмо от Дантеса. Реакция поэта известна благодаря ёмкой и эмоциональной записи Василия Жуковского: «Письмо Дантеса к Пушкину и его бешенство. Снова дуэль…»

Поздно вечером на рауте у графской четы Фикельмонов. Пушкин с женой и Екатериной Гончаровой. Ему нужно встретиться и переговорить с виконтом д'Аршиаком, секундантом противника, и самим Дантесом относительно условий поединка.

От бывшей среди гостей графини Софьи Бобринской, пристально наблюдавшей за Катрин, не ускользнуло ничего: «Под сенью мансарды Зимнего дворца тётушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно одно лишь белое платье, и это непорочное одеяние невесты кажется обманом! Во всяком случае, её вуаль прячет слёзы, которых хватило бы, чтобы заполнить Балтийское море».

Катрин, возомнившая себя уже невестой, явилась на раут в белоснежном платье, выделявшемся на фоне траурных чёрных одежд – при дворе был объявлен траур. Её наряд выглядел крайне нелепо и неуместно, – поистине, смотрелась она «белой вороной». И слишком уж нежно ворковала с Дантесом, привлекая любопытствующие взгляды гостей. Пушкин, явно раздражённый её поведением, по замечанию очевидца, «запретил Катерине Николаевне говорить с Дантесом и… самому Дантесу сказал несколько более чем грубых слов». После чего счёл нужным покинуть раут вместе с женой и Екатериной, явно не желавшей расставаться с ненаглядным Жоржем.

Пушкин, как глава семьи, имел полное право сделать замечание беззаботной Коко, ведь дуэльная история не закончена. Да и она пока прилюдно не объявлена невестой, а от интригана-Дантеса всего можно ожидать. Что тогда будет с его несчастной, потерявшей от любви голову свояченицей?!

17 ноября

Чрезвычайно насыщенный событиями день, а для Екатерины – судьбоносный.

Утром граф Владимир Соллогуб слышит от Дантеса неожиданное признание: да, он намерен жениться на барышне Катрин Гончаровой и не сделал то ранее лишь потому, что барон Геккерн (в разговоре он именует его «стариком») не давал своего «отцовского» благословения. Но наконец-то оно получено, и вопрос о будущей его свадьбе с Катрин решён! Чрезвычайно удивлённый тем признанием Соллогуб тотчас передаёт свой разговор с Дантесом Пушкину.

События продолжают развиваться по своим непреложным законам: Соллогуб едет во французское посольство на встречу с секундантом Дантеса и вместе обсуждают условия поединка. Итак, решено: дуэль состоится 21 ноября в 8 часов на Парголовской дороге; стреляться противники будут в десяти шагах.

Об условиях дуэли граф сообщает Пушкину. В том же послании удостоверяет, что Жорж Дантес «окончательно решил объявить свои намерения относительно женитьбы», однако, весьма опасается, что в свете его свадьба будет расценена как уклонение от поединка. Посему и просит Пушкина словесно подтвердить, что он не станет приписывать «его брака соображениям, недостойным благородного человека…».

Но пока письмо к Пушкину не доставлено, он, не теряя времени, встречается с Климентием Россетом и просит доброго знакомца быть секундантом в ожидаемой дуэли.

Удивительно живой рассказ братьев Климентия и Аркадия Россетов, по счастью, записанный Бартеневым: «Осенью 1836 года Пушкин пришёл к Клементию Осиповичу Россету и, сказав, что вызвал на дуэль Дантеса, просил его быть секундантом. Тот отказывался, говоря, что дело секундантов вначале стараться о примирении противников, а он этого не может сделать, потому что не терпит Дантеса, и будет рад, если Пушкин избавит от него петербургское общество; потом он недостаточно хорошо пишет по-французски, чтобы вести переписку, которая в этом случае должна быть ведена крайне осмотрительно; но быть секундантом на самом месте поединка, когда уже всё будет условлено, Россет был готов. После этого разговора Пушкин повёл его прямо к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо. Прочитав его, он обратился к старшей своей свояченице Екатерине Николаевне: “Поздравляю, вы невеста; Дантес просит вашей руки”. Та бросила салфетку и побежала к себе.

Наталия Николаевна за нею. “Каков!” – сказал Пушкин Россету про Дантеса».

Восклицание поэта будто повисло в воздухе и явно не окончено. Верно, оно должно бы прозвучать так: «Каков подлец!» Но для братьев Россет смысл сказанного очевиден…

Известен полный благородства и достоинства ответ Пушкина графу Соллогубу: «Я вызвал г-на Ж. Геккерна на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить рассматривать этот вызов как не имевший места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерн решил объявить о своём намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека».

Участь Екатерины решена, и своим счастьем она всецело обязана Пушкину! Но вряд ли то чувство владело тогда её сердцем.

Примерно в шесть вечера (день тот известен если не по минутам, то по часам!) секунданты вскрыли пушкинское письмо. Вердикт ими вынесен: конфликт прекращён, дуэли не будет! Радостную весть тотчас сообщили новоявленному жениху, который в порыве благодарности воскликнул: «Я надеюсь, что мы будем видаться, как братья!»

«Мы» в его возгласе значило: я и Пушкин. Так и хочется повторить вслед за поэтом: «Каков!» Да и слова о братьях в устах Дантеса обретают ныне иной смысл. Уж не он ли тогда библейский Каин?!

Гений тотчас прозрел фальшь, его ответ твёрд: «Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может».

Известны довольно откровенные записки князя Александра Трубецкого:

«За Дантесом водились шалости, но совершенно невинные и свойственные молодёжи, кроме одной, о которой мы, впрочем, узнали гораздо позже. Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном, или Геккерн жил с ним… <…> Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль… Манера Дантеса просто оскорбляла Пушкина, и он не раз высказывал желание отделаться от его посещений». И здесь князю можно верить, ведь он отнюдь не числил себя приятелем поэта.

После всех объяснений, случившихся тем осенним днём, Пушкин призвал свояченицу Коко и объявил ей, что отныне она – невеста.

А тем временем «папаша» с «сыном»-женихом спешат нанести визит в Зимний дворец, статс-даме Екатерине Ивановне Загряжской. Там, в её покоях, в самых учтивых выражениях от имени «сына» и с его согласия барон Геккерн объявляет о предложении руки и сердца мадемуазель Катрин Гончаровой. В тот же день тётушка пишет Жуковскому, что «жених и его почтенный батюшка» побывали у неё и что приехавший в Петербург старший брат Дмитрий Гончаров передал им благословение и согласие родителей невесты. Екатерина Ивановна тепло благодарит Жуковского за все его хлопоты в столь тревожное время, увенчав послание сакраментальным возгласом: «Итак, все концы в воду!»

То замечание породило множество толкований, и самое частое из них – барышня Гончарова была уже… не барышней, более того, она, не замужняя, ждала ребёнка от Дантеса, – страшное несчастье по тем временам и несмываемый позор!

Что имела в виду тётушка, посвящённая во все сердечные дела племянницы Катерины, говоря о концах некоего тайного происшествия, отныне надёжно спрятанных? Ведь то известное присловье не произносится по пустякам. Стоит вспомнить, что звучит оно у Пушкина в «Дубровском» и при весьма серьёзных, даже трагических обстоятельствах:

«Владимир узнал Архипа-кузнеца. “Зачем ты здесь?” – спросил он. “Ах, Владимир Андреевич, это вы, – отвечал Архип пошепту, – господь помилуй и спаси! хорошо, что вы шли со свечою!” Владимир глядел на него с изумлением. “Что ты здесь притаился?” – спросил он кузнеца. “Я хотел… я пришёл… было проведать, все ли дома”, – тихо отвечал Архип запинаясь. “А зачем с тобою топор?” – “Топор-то зачем? Да как же без топора нонече и ходить. Эти приказные такие, вишь, – озорники того и гляди… <…> Эк они храпят, окаянные; всех бы разом, так и концы в воду”».

«Спрятать концы в воду» означает скрыть нежелательные и опасные следы. Фразеологизм сей, по уверению филологов, обладает неделимым смыслом и извлекается из памяти именно в таком завершённом виде. Да и о столь радостном событии, как свадьба, подобных слов не говорится…

Но что до того Катеньке Гончаровой! Памятный ноябрьский день – пик наивысшего, невероятнейшего для неё счастья! Вечером на балу у Салтыковых объявлено о помолвке её с Дантесом, – сияющая улыбка не сходит с восторженного лица невесты. Жених, однако, по замечаниям гостей, не столь радостен… Пушкин виделся тем вечером с будущим свояком, но при встрече не счёл нужным раскланяться с ним.

Поэту пришлось вступить в объяснения с графом Бенкендорфом, указывая причины несостоявшейся дуэли: «Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. <…> Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов от имени г-на Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели. Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение».

Однако сколько сарказма вложено Пушкиным в замечание о внезапно вспыхнувшей «страсти» Дантеса! И всего-то за две недели.