В сентябре дачная жизнь для всего семейства завершилась переездом в дом на набережной Мойки. «На Мойке, близ Конюшенного мосту» – так будет звучать тот адрес дома княгини Волконской. Место отличное, в самом сердце Петербурга, и совсем неподалёку от Зимнего дворца.
«Нанял я, Пушкин, в собственном Её Светлости княгини Софьи Григорьевны Волконской доме… от одних ворот до других нижний этаж из одиннадцати комнат состоящий со службами… сроком впредь на два года…» Но прожить там поэту даровано было отнюдь не годы.
Квартира вместительна, да и ведь и семейство Пушкиных-Гончаровых разрослось до восьми человек, – и ровно его половина – молодая поросль, дети! Следует озаботиться, как разместить немалый штат домашней прислуги: четырёх горничных, двух нянь, кормилицу, камердинера, трёх лакеев, повара, прачку, полотёра! Но уединение жизненно важно для поэта, – его крепостью, «убежищем» от шумного и пёстрого квартирного мирка стал просторный и удобный кабинет, где строгое убранство соответствовало вкусу и наклонностям хозяина.
Вскоре на набережную Мойки посыльный доставил приглашение из Царского Села: Софья Карамзина отмечала у себя на даче день ангела. И как обычно живо и подробно описала сие сентябрьское торжество: «…Среди гостей были Пушкин с женой и Гончаровыми (все три – ослепительные изяществом и невообразимыми талиями), мои братья, Дантес, А. Голицын, Аркадий и Шарль Россет… Сергей Мещерский, Поль и Надина Вяземские… и Жуковский». Не преминула заметить, что бал был «очень весёлый, если судить по лицам гостей, всех, за исключением Александра Пушкина, который всё время грустен, задумчив и чем-то озабочен».
И заключает: «Он своей тоской и на меня тоску наводит». «Тоска, тоска…», – как часто прежде в задумчивости повторял то слово поэт. Но ранее он, верно, вкладывал в него совсем иной смысл…
Софья Николаевна, как всегда, наблюдательна и остроумна: «Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд с вызывающим тревогу вниманием останавливается лишь на его жене и Дантесе, который продолжает все те же штуки, что и прежде, – не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросает нежные взгляды на Натали, с которой в конце концов всё же танцевал мазурку. Жалко было смотреть на фигуру Пушкина, который стоял напротив них в дверях, молчаливый, бледный и угрожающий».
Легко догадаться, что за буря чувств клокотала в ранимой душе поэта: не дай Бог быть смешным в свете, а ещё хуже – прослыть «рогоносцем»!
«Ревность закипала в его африканской крови…», словно вместе с генами от темнокожего прадеда досталось Пушкину то пылкое и болезненное чувство. Свидетельств о чудовищной ревности поэта в последние его преддуэльные дни жизни много, очень много.
Но если невзначай кто-либо из очевидцев тех дней и упомянул несчастную Екатерину, то, право, никто её не пожалел. А как обливалось слезами её бедное сердце, как трепетало и разрывалось от боли! Ничего не изменилось для неё даже после долгожданной свадьбы.
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
Что же могла поделать скрытая ревнивица?! Безучастно наблюдать, как боготворимый ею муж бросает страстные взоры на красавицу-сестру? Не замечать, почитать лишь шалостями супруга, терпеть, прощать?! И старательно изображать молодое счастье, счастье новобрачной…
Ранее полковые товарищи хохотали и над другой остротой холостяка Дантеса, признанного в их среде «славным малым». Один из них вспоминал, как некий граф обратился к Дантесу: «Говорят, барон, вам очень везёт у женщин». Тот не замедлил с ответом: «Женитесь, граф, и я вам это докажу на деле».
То правда, в самоуверенности и фатовстве Дантесу отказать было трудно. Вот и другой его знакомец уверял: «Он относился к дамам вообще, как иностранец, смелее, чем мы, русские, требовательнее, если хотите, нахальнее, наглее, чем даже было принято в нашем обществе».