В конце августа 1835 года Пушкины и Гончаровы покинули дачу и вновь обосновались в Петербурге на своей прежней квартире в доме Баташова. Здесь их навестила Ольга Сергеевна Павлищева, где повидалась со свояченицами брата, заметив, что они хороши, «но ни в какое сравнение не идут с Натали», ещё более расцветшей и похорошевшей за время, что она с ней не виделась. Сравнение с красавицей-сестрой будто злой рок преследует барышень Гончаровых! И с этим волей-неволей приходится мириться…

Поэт отправился в Михайловское, откуда адресует жене письма, полные нежности и заботы. Но поверяет своей Наташе и тревоги, что тяжким грузом лежат на душе: «А о чём я думаю? Вот о чём: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет записаться мне ни в помещики, ни в журналисты. <…> У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Всё держится на мне да на тётке. Но ни я, ни тётка не вечны. Что из этого будет, Бог знает».

Ну а Катеньку Гончарову житейские вопросы минуют стороной, более волнует её будущая «блистательная зима». Так, по крайней мере, она надеется. И поверяет свои восторги и чаяния давней наперснице, гувернантке Нине Доля: «Ну, Нина, посмотрела бы ты на нас, так глазам не поверила, так мы теперь часто бываем в большом свете, так кружимся в вихре развлечений, что голова кругом идёт, ни одного вечера дома не сидим. Однако мы ещё очень благоразумны, никогда не позволяем себе больше трёх балов в неделю, а обычно – два. А здесь дают балы решительно каждый день, и ты видишь, что если бы мы хотели, мы могли бы это делать, но право, это очень утомительно и скучно, потому что, если нет какой-нибудь личной заинтересованности, нет ничего более пошлого, чем бал».

И уже более спокойно продолжает: «Поэтому я несравненно больше люблю наше интимное общество у Вяземских или Карамзиных, так как если мы не на балу или в театре, мы отправляемся в один из этих домов и никогда не возвращаемся раньше часу, и привычка бодрствовать ночью так сильна, что ложиться в 11 часов – вещь совершенно невозможная, просто не уснёшь. Не правда ли, как это странно? <…> Вот совершенно точное описание нашего времяпрепровождения, что ты на это скажешь?»

Сама же и отвечает: «Толку мало, так как мужчины, которые за нами ухаживают, не годятся в мужья: либо молоды, либо стары». Вот и главная причина расстройств сестёр – несмотря на знакомства и светские успехи, на весь тот праздный и праздничный мир, – женихов-то и нет!

Конечно же, у Карамзиных тепло и непринуждённо, но главное – в этом милом семействе легко видеться с некоторыми молодыми людьми, столь желанными для обеих сестёр: Катеньке – с Жоржем Дантесом, Сашеньке – с Аркадием Россетом.

Все надежды на предстоящую зиму, вернее на будущий бальный сезон, где она вновь сможет видеться с Жоржем, и даже танцевать с ним.

Фрейлина Гончарова, прежде робевшая в свете, обретает уверенность, а вместе с ней – и сестра Сашенька: «Теперь, когда мы уже заняли своё место, никто не осмеливается наступать нам на ноги, а самые гордые дамы, которые в прошлом году едва отвечали нам на поклон, теперь здороваются с нами первые, что также влияет на наших кавалеров».

В том же её ноябрьском послании Дмитрию есть и неожиданное признание: «Если мне случается увидеть во сне, что я уезжаю из Петербурга, я просыпаюсь вся в слезах и чувствую себя такой счастливой, видя, что это только сон». Страшный для Катеньки сон…

Но петербургская зима проходит, не привнеся заметных изменений в жизнь сестёр. Зато в душе Екатерины бушуют незримые страсти. Она влюблена. Но так несчастливо и безо всякой надежды. Предмет её любви красавец-кавалергард увлечён Натали, и каждый его нескромный взгляд на младшую сестру пронзает ей сердце. И, как знать, не испытывала ли она ревности, зависти, а быть может, глухого раздражения к Натали, царствовавшей в свете и в сердцах поклонников?!

Нет, внешне те недобрые чувства не проявлялись. Да и не могли бы. Ведь к кому, как не к Таше, обратиться за… помощью в столь деликатном вопросе? Катя знает: если Натали откажется сопровождать сестёр в их прогулке верхом, то Дантес не присоединится к ним. Она согласна лицезреть его ухаживания за Натали, слышать изысканные комплименты, увы, обращённые не к ней, лишь бы видеть Жоржа, знать, что он рядом.

Влюблённость перерастала в страсть – всепоглощающую, всепожирающую, безумную.

Никому не постичь истоки сильнейшего сердечного чувства, именуемого любовью. Но, кажется, в случае необычайной страсти Екатерины Гончаровой, барышни образованной, начитанной, к легкомысленному франту-французу, это удалось Достоевскому. Стоит вспомнить раздумья главного героя «Игрока», учителя детей отставного генерала Алексея Ивановича, кои он излагает англичанину: «Француз, мистер Астлей, это – законченная, красивая форма. Вы, как британец, можете с этим быть несогласны… но наши барышни могут быть другого мнения. <…> Теперь самый пошлейший французишка может иметь манеры, приёмы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем; всё это досталось ему по наследству. Сами собою, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Ну-с, мистер Астлей, сообщу вам теперь, что нет существа в мире доверчивее и откровеннее доброй, умненькой и не слишком изломанной русской барышни. Де-Грие, явясь в какой-нибудь роли, явясь замаскированным, может завоевать её сердце с необыкновенною лёгкостью; у него есть изящная форма, мистер Астлей, и барышня принимает эту форму за его собственную душу, за натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по наследству».

Не в этом ли феномене, гениально распознанном писателем, и скрыта любовная тайна несчастной Кати?! Да и духовную сущность её избранника сумел прозреть Достоевский, будто отчеканив в слове: «самый пошлейший французишка»!

К слову, в середине 1860‐х, когда писались эти строки, Дантес благополучно существовал в своей внешне блистательной форме, а вот русской барышни Екатерины, забывшей для него, своего «героя-рыцаря», всё – отечество, веру, язык, – давно уже не было на белом свете.