Весна 1945 года. Скоро первое воскресенье июня.

Первый послевоенный Пушкинский праздник, традиция которого была прервана войной. К нему люди готовились с особенной радостью, и хотя у каждого было своё горе, все же спешили навести какой-то порядок на своих усадьбах и на усадьбе Пушкина.

Утром 6 июня в Михайловском собралось тысяч десять народу. Ни лошадей, ни машин. Все пришли пешком. Иные пришли за пятьдесят километров. Много калек – инвалидов войны. Это были “смотрины” – встреча тех, кто остался жив после гитлеровского нашествия. На временной арке, сколоченной из жердей, висел самодельный весёлый портрет поэта с надписью на кумаче: “Здравствуй, Пушкин!” Его написал художник-самоучка, сапёр. В центре поля стояли войсковые походные кухни, здесь гостям был предложен чай. Подумать только – с сахаром! В аллее Керн продавали печатные портреты Пушкина, а также книжечки о Михайловском, только что изданные в Пскове.

Приехали гостя. Из Пскова – поэт Иван Виноградов, из Ленинграда – поэт Всеволод Азаров, артистка Надежда Комаровская и известный учёный, профессор Ленинградского университета, ныне покойный Владислав Евгеньевич Евгеньев-Максимов – человек хотя и пожилой, но восторженный и громогласный. Узнав, что в Михайловском состоится традиционный Пушкинский праздник, он, несмотря на свои преклонные годы и уговоры родных, счёл за долг и великую честь побывать на нем.

В то время поездка в Михайловское была большим испытанием. Поезд из Ленинграда до Пскова шёл около двух суток. Из Пскова в Пушкинские Горы нужно было ехать или на лошадях, или на попутных грузовиках, да и то только до реки Великой, что у деревни Селихново. Моста через реку не было, он был взорван, и направляющимся дальше, в сторону Новоржева и Пушкинских Гор, приходилось переплывать с берега на берег на сколоченных на живую нитку бревнах.

Всё это пришлось пережить доброму старику учёному, и он порядочно раскис. А тут ещё разболелись у него зубы и налился флюс. Повязал он лицо повязкой и стал похож на раненого деда-партизана.

– Партизан, партизан! – шептались шмыгавшие вокруг него мальчишки…

Ночевали гости на наспех сколоченных топчанах в кабинете директора заповедника, а кабинет – одно лишь слово что кабинет, а по существу – полуразвалившийся шалаш.

И вот, наконец, торжественный митинг на околице Михайловского. Евгеньеву-Максимову предоставляется слово о Пушкине. Учёный горячо говорит о бессмертии и величии Пушкина, о его патриотизме, о том, как в годы войны стихи Пушкина помогали нашим воинам громить фашистов. По ходу рассказа профессор стал читать седьмую строфу седьмой главы “Евгения Онегина”:

Когда он дошёл до слов: “И на могиле, при луне, обнявшись плакали оне”, – стихи выпали из его памяти. Создалось неловкое молчание. И вдруг встал один из участников праздника, какой-то высокий бородатый дед, и, чеканя пушкинский ямб, стал громогласно читать то, что никак не мог вспомнить профессор:

Профессор не перебивал старика, почтительно дал ему прочесть строфу до конца. После доклада удивлённый Владислав Евгеньевич подошёл к неизвестному и, обнявши его, предложил посидеть с ним вместе неподалёку от эстрады:

– Голубчик, кто вы, что вы, откуда, милый вы мой?

Старик ответил, что его фамилия Антонов, что он здешний насельник, живёт неподалеку, в деревне Авдаши, работает в колхозе имени Александра Сергеевича с момента его основания в 1929 году. И тут выяснилось, что старик-колхозник знает, что называется, назубок не только седьмую главу “Онегина”, а весь роман от корки до корки. Рассказал, что в молодости баловался своими собственными стихами, а потом успокоился и стал читать Пушкина.

– Уж как лихо при немцах всем нам ни было, а книга Пушкина всегда была при мне. Её купил я здесь, в Михайловском, почитай лет сорок тому назад! Она была для меня и моей семьи единственным утешением в те страшные годы…

Эту историю о колхознике-пушкинисте я рассказал Сергею Ивановичу Вавилову, тогдашнему президенту Академии наук, когда делал ему очередной отчет о ходе восстановления Пушкинского заповедника. Сергей Иванович попросил свою секретаршу достать ему однотомник Пушкина.

Вручая мне книгу для передачи деду Антонову, президент сделал на книге надпись: “Уважаемому тов. Антонову – участнику празднования в селе Михайловском 146-й годовщины со дня рождения А.С. Пушкина с пожеланием многих лет жизни.

Благодарный С. Вавилов”».

* * *

В один из августовских дней 1960 года на усадьбе Михайловского появился посетитель с большой папкой в руках и хорошим фотоаппаратом, висевшим на груди. Посетитель внимательно разглядывал место, где стоит дом-музей, берега Сороти, вглядывался в дали. Потом раскрыл папку, вынул из неё большую фотографию и стал сличать её с тем, что видел. Любопытства ради я подошёл к экскурсанту, представился ему и спросил, чем он занимается. Неизвестный назвал себя Алексеем Васильевичем Гордеевым и сказал, что приехал он из Ленинграда, что он давно собирался побывать в Михайловском, где в 1941 году воевал, и что вот, наконец, мечта его осуществилась.

В разговоре выяснилось, что на глазах у Гордеева фашисты сожгли дом-музей Пушкина. Я попросил его рассказать, как это случилось. Ведь до сих пор неизвестно было, когда и как гитлеровцы сожгли усадьбу поэта!

Вот этот рассказ Гордеева в кратком изложении:

«В 1944 году я был командиром наземной фоторазведки, майором. Командовал нашим дивизионом полковник Алексей Дмитриевич Харламов.

Как-то в конце марта 1944 года в разговоре со мной Харламов многозначительно заметил: “Собирайся, братец, скоро поедем с тобою в Михайловское, в гости к Пушкину”. Я чрезвычайно обрадовался предстоящему заданию. Подумать только, увижу Михайловское, о котором столько слышал, читал! Прошло несколько дней, и действительно, 1 апреля нашу часть перебросили в Пушкиногорский район, к берегам, Сороти. По прибытии на место мы расположились на окраине деревни Зимари, лежащей напротив усадьбы Михайловского. В бинокль хорошо было видно, как на пушкинской усадьбе суетились гитлеровцы…

4 апреля Харламов вызвал меня к себе и сказал, что в ближайшее время будут освобождать заповедник от гитлеровцев и что командование поручило нашей группе срочное выполнение особого задания – подойти как можно ближе к усадьбе и сфотографировать панораму Михайловского с домом Пушкина, домиком няни и служебными флигелями.

В группу фоторазведчиков были назначены старшие сержанты Кущенко и Алехин (операторы) и старшина Немчинский (подносчики аппаратуры и обработчики снимков). Получив задание, группа разведчиков немедленно приступила к выполнению его.

Рано утром 5 апреля сапёры сделали лаз в проволочном заграждении, разминировали проход в минном поле, и разведчики поползли к Сороти. Съёмка производилась при помощи мощной оптики. Все прошло благополучно и без потерь. Снимки вышли очень хорошими. С негативов были сделаны отпечатки с шести– и тридцатикратным увеличением и сразу же отправлены в штаб армии и командованию дивизиона. Крупные отпечатки предназначались для демонстрации бойцам, которые готовились к бою за освобождение Михайловского. В эти дни фронтовые газеты выходили под шапкой “Отомстим за нашего Пушкина”.

С разрешения Харламова по экземпляру снимков оставили себе на память и мы, то есть я и солдаты-разведчики.

Вскоре наша разведка показала, что гитлеровцы стали разбирать домик няни и усиленно маскировать вершину Михайловского холма молодыми свежесрубленными ёлочками. В наружной стене дома-музея сделали большую прорезь. В прорези появилось 75-миллиметровое орудие. В крайних окнах дома установили пулемёты.

Наше командование дало строгий приказ ни в коем случае не стрелять по Михайловскому, чтобы не покалечить и не уничтожить его памятники.

2 мая рано утром к нам в деревню Зимари прибыла артиллерийская батарея под командованием капитана Нестеровой. Звали её Анна. Батарея расположилась в районе колхозного сада. 2 и 3 мая в Михайловском было тихо. 4 мая, около двух часов дня, фашисты вдруг “заговорили”. Ударила пушка из дома-музея. Одним из первых выстрелов были убиты два бойца нашей разведки, другой снаряд попал прямо в нашу огневую точку и вывел из строя нескольких артиллеристов. В ответ на это командир батареи Нестерова дала команду: “Четыре снаряда, беглым огнем по огневой точке фашистов!” Первый же снаряд попал в цель и перебил прислугу фашистского орудия. Видя, что их огневая на нашем точном прицеле, гитлеровцы подожгли дом-музей и под прикрытием густого дыма стали отходить в глубь Михайловского парка и там засели в своих окопах и блиндажах. Дом вспыхнул как свечка и скоро сгорел дотла. Вскоре запылал и флигелёк, стоявший рядом с ним».

– А теперь, – продолжал свой рассказ Гордеев, – пожалуйста, взгляните на этот снимок. – И он показал мне фотографию, снятую 5 апреля 1944 года. На снимке отчетливо была видна вся северная часть усадьбы Михайловского, от нынешнего поля народного гулянья до западной околицы с домиком няни.

Сегодня эта фотография хранится в музее заповедника как единственное изображение Михайловского в знаменательный и славный для него 1944 год – год изгнания фашистов с пушкинской земли.

* * *

В Михайловском сапёры неустанно слушали и щупали землю. Мины находили в самых неожиданных местах, даже там, где считалось, что все уже хорошо проверено и чисто. Под крыльцом домика, в котором разместилось управление заповедника, оказалась тщательно замаскированная мина. А по этой лестнице поднимались члены Государственной комиссии по расследованию фашистских злодеяний – К. Федин, Н. Тихонов, Л. Леонов. В этом домике ночевали академик А. Щусев, председатель правительственной комиссии по разработке проекта восстановления заповедника, художник А. Лактионов… Знали бы они, как заглядывалась на них смерть!..

Или вот старый клён у домика няни. Уж где-где, а около этого места особенно тщательно проверяли землю. И какой огромный неразорвавшийся снаряд лежал под основанием ствола исторического дерева! Спасибо, обнаружить его помог случай. В мае 1949 года, за две недели до юбилейных пушкинских торжеств, разыгралась сильнейшая гроза. Прямым попаданием молнии древний клён расщепило надвое. Земля вокруг дерева оголилась, и все увидели снаряд. Когда сапёры его вытащили, он оказался размером почти в человеческий рост. Снарядище вывезли за пределы заповедника и взорвали.

Сапёры работали в заповеднике почти пять лет. И всё же даже после 1959 года находили фашистские дары. В ограде Святогорского монастыря, особенно сильно заминированного немцами, нашли мину в 1953 году! Уходя из Михайловского, эсэсовцы бахвалились: “Если мы уйдем – ваша земля будет за нас воевать ещё пятьдесят лет!”

Да, земля гудела, люди гибли, только гитлеровцы просчитались. Прошло немного лет, и всюду на заповедной земле наступил покой и мир, – никаких фашистских следов не стало. Остались только ямки, ямы да знаки на старых деревьях, которым были нанесены жестокие раны и увечья, и они теперь чувствуют себя как инвалиды первой группы Великой Отечественной…

Сапёры оставили по себе хорошую память в Михайловском. В свободное время они добровольно и с большой охотой помогали нам восстанавливать домик няни – первый музей, открытый в 1947 году. Очищали Михайловские рощи от пней и завалов, зарывали траншеи, окопы, блиндажи. Леон Абгарович Орбели – тогдашний вице-президент Академии наук – горячо благодарил их за это святое дело. Многим жителям деревень Бугрово и Гайки сапёры помогли построить новые избы. А сколько народу харчевалось в походных солдатских кухнях, сколько концертов и киносеансов было устроено под открытым небом Михайловского для людей, которые за четыре года оккупации совсем отвыкли от художественного слова, кино, музыки! Этих добрых дел никто и никогда не забудет!

Вечная память двум бойцам, погибшим при разминировании Тригорского и Петровского!

В Михайловском, слава Богу, все обошлось благополучно, без жертв. Но с сапёрами вот какая вышла история.

Теперь, когда толпы людей ежедневно приходят посмотреть восстановленный дом поэта, первое, что они видят в прихожей, – это маленькая медная пушечка-мортирка. О ней в книге А. Мошина, собирателя народных легенд о Пушкине, изданной до революции в Петербурге под названием “Новое об 11 великих писателях”, приводится свидетельство местного старожила Ивана Павловича: «Пушечка такая стояла завсегда около ворот Михайловского ещё с давних пор…»

Потом эта пушечка исчезла.

И вот в сентябре 1953 года в центре Михайловского, в нескольких шагах от густого орешника, замыкающего парк с северной стороны, там, где стоят полукруглые трельяжные беседки, солдат А.А. Алексеенко, из подразделения сапёров, которым командовал подполковник И.П. Солдатов, вдруг зычно закричал:

– Ребята, вот так пушка!

К Алексеенко подбежали другие солдаты и мы, сотрудники заповедника. И действительно, все увидели пушечку. Она лежала на глубине 60–70 сантиметров от внешнего покрова земли. Пушечку вынули, стали рассматривать. И тут все объяснилось. Это была так называемая каронада-пушечка, какие в старину обычно ставились помещиками в своих усадьбах. Из них в праздничные и знаменательные дни палили в честь хозяев и их гостей. На пушечке выгравированы обозначения. На одной из опорных пят надпись “Р. F. Mortier” и цифра 1. На другой – “21 Р. F. 1831”. Около запальника следы монограммы, кем-то тщательно сбитой.

Вот и нашлась старинная пушечка Михайловского!

Прежде чем она была передана музею и поставлена там, где сейчас стоит, произошла трогательная сцена. А.А. Алексеенко подошёл к подполковнику и отрапортовал:

– Товарищ подполковник, разрешите в честь Александра Сергеевича Пушкина пальнуть разок из этого орудия! Холостым!

Подполковник подумал, посмотрел на меня и спросил:

– Ну что ж, ежели директор не возражает? Пушечка ещё сильная, сохранилась прекрасно!..

Я, конечно, согласился. Подполковник приказал:

– Только зарядить не очень туго… осторожней!

– Есть не очень туго! – ответил солдат.

Пушечку зарядили. Все стали «во фронт». Раздалась команда “огонь!” – и грянул салют!

* * *

<…>

На околице Михайловского, почти возле калитки, ведущей к усадьбе поэта, стоит старая-престарая сосна. Вероятно, это самое древнее дерево в здешних рощах. Она стояла здесь тогда, когда и Михайловского-то ещё не было, и ничего вообще не было. Не было ни Ганнибалов, ни Пушкиных… Ей, почитай, лет триста, а может, и больше…

Стоит старая сосна как маяк на берегу взморья. От неё все хорошо видно – окрестные поля, озера, холмы, нивы, деревни, всё воспетое Пушкиным.

Только эта сосна не просто древняя, огромная, красивая, не просто, как говорится, “чудесный памятник природы”. Она живой памятник Великой Отечественной войны.

В 1944 году, когда в Михайловском были гитлеровцы, она стояла на передовой линии фронта, который тянулся по берегу Сороти и вверх и вниз. Её дряхлый, искалеченный ствол, сломанные сучья напоминают о героических днях освобождения пушкинской земли от фашистских захватчиков. Следы войны на ней неистребимы. Они теперь стали мало заметны, но их обнаружить легко.

Когда фашисты рубили михайловские сосны для постройки блиндажей в своей линии “Пантера” (они спилили сорок тысяч сосен!), нм хотелось спилить и это древнее дерево. И пила уже вонзилась в тело сосны. Но потом они решили её оставить, очень уж мощное было дерево, и пила плохо брала его. Дерево было использовано иначе. В её кудрявой кроне фашисты сделали гнездо для снайпера и площадку для артиллерийского наблюдателя. Ведь отсюда до нашего советского “передка” было меньше километра. Наши разведчики и наблюдатели быстро разглядели фашистских молодчиков и скоро сняли их с сосны.

За широким стволом дерева, в глубине рощи, фашисты устроили командный блиндаж. Кстати, для отделки его они использовали двери кабинета Пушкина в доме-музее, изразцы и кирпич от печей и камина…

Но вот война ушла. И началась новая жизнь Михайловского. Сюда пришли заботливые люди – лесники, смотрители, хранители, реставраторы.

Они нашли сосну тяжелобольной, увидели вокруг неё воронки от взрывов мин и снарядов. Неразорвавшийся снаряд был изъят из основания ствола. От нижней кромки дерева до вершины его были набиты рейки, служившие для фашистских снайперов лестницей. Стояло дерево как живой свидетель минувших боёв. Разве можно было остаться равнодушным к этому бедному дереву – дереву-герою?! И лесники – ныне здравствующий Николай Дмитриевич Шендель и уже покойные Василий Кондратьев, Иван Васильев, Иван Петров – сделали всё, чтобы вылечить и продлить жизнь дерева. Они очистили искалеченные корни, подлечили изуродованный ствол, запломбировали щели, подкормили наголодавшееся дерево специальными удобрениями, обнесли его мемориальное место ограждением. И старый герой ожил. Теперь у его основания стоит щит с надписью. Теперь в его кроне весною слышится птичий гомон и щебет.

Когда и вы идёте этой дорогой к Пушкину, остановитесь у славного дерева и поклонитесь ему. Это герой нашего времени. Старая-престарая михайловская сосна – живой современник и друг великого поэта.

* * *

– Скажите, могу я видеть директора Пушкинского заповедника? – спросил пожилой человек, входя в мою квартиру. Неизвестный назвался Суреном Тиграновичем Захарьяном, – Бывший военный врач и ныне пенсионер, – отрекомендовался он.

Я спросил, чем могу служить.

– Вот какое дело, – сказал он, осторожно разворачивая свёрток и бережно вынимая из него какую-то книгу в изрядно потёртом переплете, – эта книга из библиотеки вашего заповедника. Приобрел я её случайно, в 1944 году, при довольно интересных обстоятельствах. В то время я служил в армии полковым врачом. Осенью 1944 года наша часть остановилась как-то на отдых, теперь уже я даже и не помню точно где. В каком-то небольшом местечке Западной Польши. Воспользовавшись относительным затишьем, я захотел что-нибудь почитать. Книг в госпитале было мало, а те, что имелись, были зачитаны до дыр. Мой связной, узнав, что я ищу, сказал, что недавно на дороге, по которой удирали гитлеровцы, он подобрал одну очень интересную книжку: “Ежели желаете, могу дать…”

Скоро я держал в своих руках солдатскую находку. Это была старинная книга, издания 1836 года, 15-й том “Библиотеки для чтения” А. Смирдина. Перелистывая пожелтевшие страницы, я взглянул на титул и увидел на нём фиолетовый штамп: “Библиотека музея Пушкинского государственного заповедника, инвентарный № 1246”. Из газет я уже знал, что, отступая из Михайловского, гитлеровские захватчики разорили музей, а библиотеку увезли с собой в Германию. И тут мне стало ясно, что в моих руках большая ценность – одна из книг пушкинской библиотеки заповедника!.. С тех пор эту книгу я храню как реликвию своих военных лет. Недавно у меня появилась возможность осуществить давнишнюю мечту – побывать в заповедном уголке на Псковщине. И вот я здесь, и книга со мною. Прошу вас принять её в дар…

Сейчас этот дар украшает одну из книжных полок кабинета великого поэта. Книга вернулась на своё место, в свой родной дом. А её даритель стал частым желанным гостем заповедника».

(Из книги «Пушкиногорье» Семёна Степановича Гейченко, фронтовика, бессменного и легендарного директора пушкинского музея-заповедника.)

Профессор Виктор Мануйлов:

«В июле <1941 года> Президиум Академии наук СССР предложил дирекции Пушкинского Дома немедленно приступить к подготовке эвакуации в тыл наиболее ценных материалов Рукописного отдела, музея и библиотеки, а также музея «Последняя квартира Пушкина» на набережной Мойки, 12 (до войны он входил в состав Пушкинского Дома). С раннего утра и до позднего вечера сотрудники, главным образом женщины, составляли списки и упаковывали отобранное для эвакуации. Беречь и сопровождать эти сокровища доверили старшему научному сотруднику Рукописного отдела Льву Михайловичу Добровольскому, и он в полной мере оправдал это доверие. Эрмитаж выделил для Пушкинского Дома отлично сделанные прочные ящики. Упакованные в них рукописи и книги были отправлены в Новосибирск специальным поездом вместе с ценностями Эрмитажа. Но многое пришлось оставить. Немало архивных, музейных материалов и вся громадная библиотека были размещены в первом и втором этажах Пушкинского Дома».

Л.Н. Назарова:

«В июне 1942 года была эвакуирована из Ленинграда в Казань основная часть научных сотрудников Пушкинского Дома. Остальные эвакуировались позднее, кто как мог, т. е. с другими организациями. В Институте осталось всего тринадцать человек. Этот маленький, но сплоченный коллектив… возглавил В.А. Мануйлов, которого Президиум Академии наук СССР назначил Уполномоченным по Институту.

Всем им пришлось взять на себя ответственность за сохранность материального фонда. Ведь далеко не все рукописные и музейные фонды удалось эвакуировать (их сопровождал в Новосибирск Л.М. Добровольский). Оставшуюся часть требовалось сохранять при соответствующем режиме. А сделать это было очень трудно: холод и голод, артиллерийские обстрелы и бомбёжки мешали сотрудникам работать. <…> Бывали случаи прямого попадания снарядов в здание Пушкинского Дома. <…> После артиллерийских обстрелов все сотрудники чинили крышу здания, заделывали фанерой окна, производили уборку помещений. А сколько зажигательных бомб приходилось гасить!»

(Из книги «В блокадном Ленинграде».)

Директор архива Академии наук СССР Г.А. Князев:

«Долго совещались по вопросу о надлежащем хранении здесь, в Ленинграде, особо ценных материалов – рукописей Пушкина, Ломоносова, Лермонтова, Тургенева, Достоевского, Толстого и др. На Городецком лица нет. Не может спать: “Какую же мы несём с вами ответственность!” Да, величайшую мы несём ответственность (не о юридической, административной или судебной ответственности здесь приходится говорить), ответственность моральную, перед потомством. Только бы сохранить силу воли и нужное спокойствие!»

(Запись разговора Князева с заведующим архивом ИЛИ (Института лингвистических исследований АН СССР) Городецким, сделанная им 30 июня 1941 года.)

«…В ИЛИ подготовка к эвакуации пушкинских рукописей идёт полным ходом. <…> Жуткое впечатление произвело на меня архивохранилище ИЛИ. Я не узнал рабочих мест. <…> Стоят две сорокавёдерные бочки с водой, одна из них уже подтекает; везде ящики с песком и лопатами; по коридору растянут пожарный шланг. Около Пушкинской комнаты – ящики для архивного материала. Некоторые пустые, другие – заполненные. Надо отдать справедливость – упаковка пушкинских рукописей идеальная. <…> Тут же около ящиков один сотрудник диктует машинистке статью о фашизме. Кто-то пишет описи подлежащего укладке в ящики».

(Запись директора архива Князева от 2 июля 1941года.)

Тогда же в июле первого военного года пушкинские рукописи будут эвакуированы в Новосибирск. Позднее вместе с эрмитажной коллекцией в Свердловск (ныне – Екатеринбург) отправят эшелонами и библиотеку поэта. Казань станет ещё одним городом, что временно приютит рукописи поэта и музейные экспонаты.

Все те ценности потом счастливо возвратятся в ставший мирным и свободным город на Неве, в свою родную обитель – Пушкинский Дом.