«Час тому назад мы вернулись в Ленинград из Пушкина. <…> Чем ближе подъезжали мы к Пушкину, тем чаще попадались разбитые в щепу немецкие землянки, дзоты, перепаханные траншеи, опрокинутые козлы с колючей проволокой, размётанные части орудий. Потом пошли срезанные, обугленные, расщепленные деревья, остовы каменных зданий, фундаменты взорванных домов… Темная масса деревьев неслась на нас с конца дороги – и вдруг мы остановились перед монументальными колоннами ворот: мы были в Пушкине! Мы стояли перед Орловскими воротами.

Они целы. Они такие же, как тогда, до войны. Возле них “Руина” – увы, даже и она сильно покалечена, но мы сразу узнали её. Мы медленно ехали вдоль парка в центр города и, жадно глядя в окно, узнавали всё, всё узнавали – ведь это же был наш, наш Пушкин, который невозможно было разлюбить или позабыть, который остался в сознании как обитель радости, красоты и света.

Мы узнавали всё. Вот Турецкая баня – стена её зияет пробоиной, она вся ободрана, вся в каких-то грязных пятнах, но башенка цела, и баню можно узнать. Чесменская колонна стоит посреди застывшего озера, покрытого налётом золы и гари. Арсенал цел, только у одной башенки обвалились зубцы. Вон сквозь ветки парка видна Камеронова галерея – господи, неужели же сейчас мы войдём под её своды? Конечно, войдем: мы в Пушкине, в нашем Пушкине, ничего не забыто нами – он снова наш.

Но ни одного человека не попалось нам навстречу, пока мы очень медленно подъезжали к воротам “Любезным моим сослуживцам”. Здесь машине пришлось остановиться – оба моста через речку взорваны немцами. Цепляясь за обвалившуюся землю и камни, мы перебрались на ту сторону и увидели в конце улицы купола дворцовой церкви и арку Лицея.

…Я не могу назвать чувство, охватившее меня с момента вступления на пушкинскую землю, даже радостью. Это чувство было сложнее, щедрее, массивнее, чем радость, и совсем непохожее на неё. В нём смешивалась не испытанная ещё, распирающая, какая-то озлобленная гордость и пронзающая душу боль.

А больно было оттого, что Пушкин лежал в развалинах и ни одного человека, ни одного не встретили мы на своём пути. Немцы не оставили в Пушкине русских людей. Кого замучили и убили, кто умер от голода, кого угнали в Германию. Никому из пушкинцев не пришлось дождаться дня освобождения в своём городе. Неживая тишина и полное, трагическое, угрюмое безлюдье царили на улицах, среди обугленных, полувзорванных или сожженных домов и молчаливых чёрных парков. О, хоть бы один человек, хоть бы старуха какая-нибудь выползла из подвала и попалась навстречу – потому что нестерпимо хотелось встретить здесь долгожданного, родного, своего, обнять его, поплакать вместе с ним слезами радости, погоревать над разорением, среди которого произошла наша встреча, и, улыбнувшись, сказать друг другу: “Ничего. Обстроимся, наладимся. Главное – вместе, на своей земле”.

Но никого, никого не встретили мы, двигаясь к Лицею, ни одного живого существа.

<…>

В Лицее нет ни одной рамы, но Лицей всё же цел, и лицейская церковь цела – и это просто удивительно! Мемориальные доски на Лицее на месте… Но в ограде – пустой гранитный постамент: статуи юноши Пушкина, мечтавшего на скамье десятки лет, – нет. Постамент пуст и похож на надгробье. Мы шли по чьей-то бесстрашной тропочке вдоль Екатерининского дворца (со стороны парка, по чьим-то широким следам – несомненно, следам русских валенок), – подошли к главному его подъезду, остановились. Жгучая обида рванула сердце: я вспомнила вдруг, как тогда, до войны, мы, хозяева, входили в этот дворец, надев войлочные туфли… Мы боялись царапинку на полу оставить, мы лелеяли его… Товарищи, наш чудесный дворец разбит, разрушен! Чужеземцы, пришельцы, захватчики осквернили и разорили его. Только стены остались от него, а внутри всё обвалилось, сквозь дыры окон видны кирпичи, скрученные балки, разбитые камни. Почти ничего не уцелело внутри дворца. Из дверей большой анфилады с их неповторимой позолоченной резьбой немцы устраивали потолки в своих землянках, настилали их вместо пола. Мы видели это сами. В одной из комнат дворцового подвала, где жила испанская «Голубая дивизия», мы видели обломки драгоценной резьбы. Видимо, здесь жил какой-то «любитель изящного». Сюда было затащено пианино, а на крышке пианино лежал срубленный с карниза золотой купидон.

Здесь же, во дворце, куда мы входили с таким благоговением и радостью, в комнатах нижнего этажа были устроены отхожие места для солдат и стойла для лошадей – мы видели в конюшнях свежее сено и конский навоз; лошадей угнали отсюда только вчера.

Враг уходил из Пушкина, трясясь от страха и отчаянно спеша, и всё же успел разбить прикладами зеркала, растоптать старинные статуэтки, изрубить всё, что было ещё цело в церкви. Больше того – даже уцелевшие стены дворца, которые гордо и вызывающе, несмотря ни на что, хранят изящный свой и величественный контур, даже стены эти решили уничтожить бегущие немцы. Они нашли время для того, чтобы в наиболее сохранившуюся часть дворца затащить огромные авиационные бомбы замедленного действия и минами всех образцов набить все углы дворца. Врага выбросили отсюда, но гнусное его дыхание ещё змеится по всем углам, смерть оставлена им здесь – невидимая, бессмысленная, подстерегающая на каждом шагу.

Мы узнали об этом от сапёра, которого встретили уже возле Камероновой галереи.

– Вы… вы дворец осматривали? – почти весело и очень удивлённо воскликнул он. – Да он же заминирован весь! Нет, уж вы поосторожнее…

Но тотчас же, указывая на Камеронову галерею, прибавил:

– А вот в этом дворце целых четыре штуки заложил. Здоровые! Пойдёмте, покажу… Наши их там сейчас обезвреживают. Вам интересно будет… Пойдёмте, пойдёмте!

Надо признаться, что мы отправились наблюдать обезвреживание трёхтонных бомб без особого восторга, но… положение бесстрашных ленинградцев обязывало!

Я рада сказать, что Камеронова галерея хорошо сохранилась, хотя сильно изранена; в галерее нет ни одного бюста, а могучие статуи Геркулеса и Флоры украдены немцами. Но галерея всё та же – лёгкая и строгая, полная воздуха и света.

У самой лестницы стоял грузовик, и несколько возбуждённых, очень довольных сапёров уже грузили на него трофейные бочки с бензином. Худощавый, высокий, весь закопчённый военный немедленно и дружелюбно представился нам.

Атака советских бойцов. Город Пушкин. Фотография. 1944 гг.

– Старший лейтенант Сальников, – сказал он, козыряя. – А вы – комиссия?

Мы опять поспешно и обрадованно назвали себя, сказали, кто мы и зачем здесь, и особое внимание обратили на В.А. Мануйлова, как знатока города. Услышав это, старший лейтенант Сальников схватил с земли тонкие зелёные и красные провода и стремительно сунул их чуть не в самое лицо Мануйлову…

– Вот, – торжественно закричал он, – только что перерезали! Это шло к авиабомбам замедленного действия. Мы их сию минуту обезвредили. Буквально одну минуту назад! Все четыре. Можете убедиться.

Он подвёл нас ко всем четырём бомбам по очереди – громадным, трёхтонным бомбам, собственно говоря – торпедам, опутанным зелёными и красными проводами, как какими-то мерзкими червями.

– О, тут бы всё в прах превратилось, если б они взорвались, – говорил Сальников. – Тут был расчёт на одно лишь неосторожное движение – и все бы на воздух… И просто смешно, что это могло случиться буквально минуту назад!.. Но вы теперь не волнуйтесь, товарищ профессор, – обратился он к Мануйлову, – и вы, товарищ артист, и вы, товарищ писатель, тоже: этот дворец спасён. Ну, и мы заодно… И мы его опять отделаем по-прежнему… До войны я был инженером-строителем. Я вам ручаюсь, что это можно восстановить в прежней красоте. Верьте слову строителя… А теперь прощайте, мы едем вслед за нашими частями, нам надо поспеть в Гатчину… Вот в Павловске немцу удалось поджечь и взорвать дворец, и сейчас он горит, но здесь всё, что уцелело, будет спасено, как эта галерея. Верьте слову строителя и сапёра. До свиданья, товарищи, не волнуйтесь и ходите только по тропинкам. Только по тропинкам!..

<…>

<25 января 1944>

Николай Тихонов:

«Поваленные деревья вековых парков лежали, как мёртвые великаны. Обрывки старинной парчи, бархата и шёлка носил ветер над дымом пожарищ. Картины и фарфор, растоптанные ногами гитлеровцев, лежали в грязи разбитых аллей. Статуи без голов валялись в кустарнике. Огонь пожирал остатки домов, горело вокруг всё, что могло гореть…»

<30 января 1944>

(Из статьи поэта о разорённом фашистами дворце и парке в Пушкине в газете «Красная Звезда».)

Ольга Берггольц:

«Уже давно ходили слухи, что место, где зарыт “Пушкин-лицеист”, фашисты обнаружили, что памятник погиб, пропал, украден… В сад… заходили по одному, нехотя, но потом бежали и наклонялись над чем-то… Толпа склонённых к земле людей становилась все больше. Юный Пушкин был здесь! Справа от пьедестала в неглубокой яме виднелась его кудрявая голова. Он был цел и невредим. Но вынуть его из укрытия ещё не решались. И только в этот праздничный день, день рождения Пушкина, была отрыта голова статуи. Из чёрной, обожжённой боями и пожарами земли возникало лицо, юное, мечтательное, гордое, казалось, мы и не видели его раньше таким… Кто-то бросил незабудки на чёрную землю. Все молчали. А Пушкин, по-прежнему склонив голову на руку, смотрел задумчивым взглядом на страшные следы войны, на наши склонённые лица. И каждый старался поймать этот взгляд…»

<1945>

Гитлеровцы столь стремительно подошли к Пушкину, что многие музейные ценности не успели эвакуировать, – их перенесли в подвалы Екатерининского дворца. Увы, большинство из них во время немецкой оккупации бесследно исчезли. Другим же, бесценным экспонатам, тем, что успели вывезти в Ленинград и спрятать в подвалах Исаакиевского собора, повезло более – они уцелели в блокаду и вернулись позже на свои исконные места.

В Царскосельском парке музейщики спешно зарыли более тридцати мраморных скульптур, а также – бронзовый памятник Пушкину, скульптуру «Девушки с кувшином» или «Молочницы», украшавшую знаменитый фонтан, воспетый поэтом. Места тех «захоронений» тщательно маскировали, обкладывая дёрном, засаживая кустарником. И заносили их на дислокационные карты, чтобы после освобождения найти драгоценные памятники.

Урну с водой уронив, об утёс её дева разбила.

Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.

Пролежавшая три года в земле «Молочница» была извлечена из тайного «захоронения» и перенесена в Царскосельский лицей, в «келью» поэта, где был устроен пушкинский уголок. Разбитый сосуд, над коем некогда грустила «печальная дева», был утрачен. В победном сорок пятом бронзовая «Молочница» вернулась на место, а ещё через два года безутешной деве был «возвращён» разбитый кувшин, из коего вновь забила «вечная струя». Словно вернулась жизнь.