Змеёй нарекает себя отравитель Сальери, змеей именована и польская красавица-панна. Знаменитая сцена в саду фамильного замка Марины Мнишек, ночью, у фонтана, где Самозванец признаётся гордячке в своём обмане:
Нет – легче мне сражаться с Годуновым
Или хитрить с придворным езуитом,
Чем с женщиной. Черт с ними; мочи нет:
И путает, и вьется, и ползет,
Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.
Змея! змея!.. Недаром я дрожал.
Она меня чуть-чуть не погубила.
И вот уж быстрая змейка «скользнула» в любовную лирику, – ей подобна безымянная страстная вакханка:
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний…
Любвеобильная Анна Керн оставила воспоминания о первой встрече с Пушкиным. Тогда, в салоне Олениных, юная красавица предстала в образе легендарной Клеопатры, египетской царицы, принявшей смерть (дабы не стать пленницей Октавиана) от укусов ядовитой змеи, что принесла ей к ложу в цветочной корзине верная служанка. «Когда я держала корзину с цветами, – вспоминала восемнадцатилетняя Анна, – Пушкин вместе с братом Александром Полторацким, подошёл ко мне, посмотрел на корзинку и сказал: “Et c'est sans doute Monsieur qui fera l'aspic?” (“А роль змеи, как видно, предназначается этому господину?” – фр.) Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла».
Анна Керн. Рисунок Пушкина. 1829 г.
Знать бы Анне, что в будущем она, затаившая в тот вечер обиду на Пушкина, станет не только музой поэта, но и его горячей поклонницей!
Ведома была Александру Сергеевичу и притча из Книги Бытия об изгнании из рая Адама и Евы, вкусивших по наущению змея-искусителя запретный плод с Древа познания. После грехопадения Бог предал проклятию змея: «Проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоём, и будешь есть прах во все дни жизни твоей; и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем её; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту». И библейские Адам и Ева, изгнанные из сада Эдемского, понесли на себе тяжкий гнев Творца.
Преподобный Ефрем Сирин мыслил так: «Если бы змий не вовлёк их в преступление, то они вкусили бы плодов древа жизни, и древо познания добра и зла тогда не стало бы для них запретным… а прияли бы они вечную жизнь…»
Вот и Онегин, страстно влюблённый в царственно-неприступную княгиню, отвергнутую ранее бедную Таню, «удостаивается» авторской сентенции:
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет,
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу:
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
Такие разные змеи, – мудрые, коварные, жалящие – тихо вьются и скользят в пушкинских стихах. А посему – не подверженный времени совет-предостережение от Александра Сергеевича:
Но не советую тебе
Играть с уснувшим змием…
И не та ли былинная роковая змея, «уснувшая» в черепе любимого коня, лишила жизни былого его могущественного хозяина-князя – Вещего Олега?!
Как чёрная лента, вкруг ног обвилась:
И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
Нет, всё же от змей, – живых, библейских и былинных, – внимая поэтическому совету Пушкина, надо держаться подалее и настороже.
Грехопадение и изгнание из Рая. Фреска на плафоне Сикстинской капеллы в Ватикане. Художник Микеланджело Буонарроти.1508–1512 гг.