Но не дай бог пригреть на грузи змею, сию ядовитую тварь, либо хитрого змея, – не счесть тогда несчастий! И остаётся довольствоваться лишь укорами слепой судьбе:
Мария, бедная Мария,
Краса черкасских дочерей!
Не знаешь ты, какого змия
Ласкаешь на груди своей.
На полях рукописи «Полтавы» остались наброски поэта – он рисует извивающихся змей, как сущность самого Мазепы, змеиное коварство гетмана, соблазнителя красавицы Марии и губителя её отца.
Ночь перед казнью Василия Кочубея.
Палач вошел… О, ночь мучений!
Но где же гетман? где злодей?
Куда бежал от угрызений
Змеиной совести своей?
Одна из рептилий, что явилась из-под пера поэта – необычна, вместо змеиной – у неё птичья голова с будто бы спадающей короной. Похоже, Пушкин изобразил мифологическое существо «василиск» (что с греческого означает «маленький король»), – олицетворение вселенского зла и разрушения. Вот он, истинный «василиск» Мазепа!
Знаменательна и сцена самобичевания Сальери, обуянного завистью к гению-другу, губительной и всё разрушающей:
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным,
Змеей, людьми растоптанною, вживе
Песок и пыль грызущею бессильно?
Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне
Завистник. Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую. – О небо!
Не та ли ядовитая змея и сама зависть, столь частый людской порок?! «Зависть» – именно так мыслил первоначально назвать Пушкин свою маленькую трагедию «Моцарт и Сальери».