Удивительно всё же, сколькими разнообразными существами населена пушкинская поэзия! Казалось, нет той птицы или зверя, когда-либо виденных поэтом, чтобы, наряду с героями в людском обличье, органично не вошли бы в живую ткань поэм и повестей.
Не эти ли строки, воистину пророческие, соотносимы (и не только в переносном смысле) с шедеврами пушкинской лирики? И не в них ли кроется высокий камертон русского гения, некий ключ к постижению им духовных высот?!
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
Поэт видит невидимое, слышит неслышимое: и шелест ангельских крыльев, и живое движение обитателей морских глубин… Ему подвластен язык всего сущего.
Промелькнуло в «Пророке» и «змеиное начало»: змея и её ядовитое жало – как символ мудрости и правды, – горькой, смертельно опасной, – но такой целебной для людского племени. В Евангелии от Матфея читаем слова, что произнёс Христос, благословляя учеников на проповедь: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: “Итак, будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби”». И как эти библейские строки созвучны с пушкинскими!
Лев борется со змеей на лафете кремлёвской «Царь-пушки». Чугунный лафет отлит в 1835 г. по эскизу художника А. Брюллова. Фотография Л. А. Черкашиной. 2024 г. Публикуется впервые.
Но есть змеи абсолютно иного рода, далёкие от своих скользких юрких «родственниц», но не растерявшие губительного яда:
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской…
Безжалостная змея «грызёт» не только греховные сердца, но подчас и память, отягощённую печальными видениями:
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
И наконец, пожалуй, самое проникновенное творение: «Отцы пустынники и жены непорочны…» Это гениальное переложение молитвы Ефрема Сирина, богослова и поэта IV века, – любимой пушкинской молитвы, той, что «неведомою силой» крепила поэта в дни уныния и тяжких душевных испытаний.
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья…
Но в молитве преподобного Ефрема Сирина, читаемой Великим постом с вечера воскресенья по пятницу, и столь близкой душе поэта, нет сравнений людского порока со змеей. Грех любоначалия, жажды власти, а значит, и гордыни отождествлён у Пушкина с потаённой змеёй, оттого-то и опасность велика… Она ведь сокрыта от чужих глаз.
Рисунок змеи на рукописи Пушкина «Стамбул гяуры нынче славят». 1830 г.
Сей мотив звучит и в поэме «Домик в Коломне», отнюдь не располагающей к серьёзным мыслям:
Тогда блажен, кто крепко словом правит
И держит мысль на привязи свою,
Кто в сердце усыпляет или давит
Мгновенно прошипевшую змию…
Главное – предостеречь! А в черновом варианте остались эти ироничные строфы:
А стих александрийской?..
Уж не его ль себе я залучу?
Извивистый, проворный, длинный, склизкой
И с жалом даже – точная змия;
Мне кажется, что с ним управлюсь я.