Поистине ода царственной птице пропета молодым Пушкиным в Кишинёве, в годы южной ссылки. Историю создания «Узника» связывают с «заточением» самого поэта – под домашний арест был он посажен тогдашним своим начальником генералом Инзовым за ссору с неким молдаванином. По словам князя Вяземского: «Кишиневский Пушкин ударил в рожу одного боярина и дрался на пистолетах с одним полковником, но без кровопролития».

Впрочем, подобных ссор и стычек у поэта в ту пору было предостаточно… Князь Долгоруков, очевидец тех событий, пометил в своём дневнике: как только после заутрени Инзов объявил Пушкину, что освобождает того из-под ареста, поэт «как птичка из клетки выпорхнул из генеральского кабинета на улицу искать прежних развлечений и удовольствий в кругу своих приятелей».

О презабавной истории, что случилась в доме у Инзова, рассказывал приятель поэта Иван Петрович Липранди: «Не сороку, а попугая, в стоявшей клетке, на балконе, Пушкин выучил одному бранному молдаванскому слову… Я был свидетелем, как в первый раз узнал об этом Иван Никитич. В день Пасхи 1821 года преосвященный Димитрий (Сулима) был у генерала: в зале был накрыт стол, установленный приличными этому дню блюдами, благословив закуску, Димитрий вошёл в открытую дверь на балкон, за ним следовал Инзов и некоторые другие. Полюбовавшись видом, Димитрий подошёл к клетке и что-то произнёс попугаю, а тот встретил его помянутым словом, повторяя его и хохоча. Когда Инзов проводил преосвященного, то, встретив меня и других, также удаляющихся, в числе которых был и Пушкин, Иван Никитич, с свойственной ему улыбкой и обыкновенным тихим голосом своим, сказал Пушкину: “Какой ты шалун! преосвященный догадался, что это твой урок”. Тем всё и кончилось».

Однажды и сам поэт в письме к Петру Плетнёву не без сарказма уподобил своих критиков «попугаям или сорокам Инзовским», обученных картавить лишь затверженные бранные фразы. Так что Пушкину долго помнились те птицы, страстным любителем коих был достойный генерал: в его доме без умолку щебетали в клетках канарейки, щеглы, чижи; имелось множество сорок и даже серый попугай, – настоящее птичье царство!

Надобно заметить, что генерал от инфантерии Иван Никитич Инзов, полномочный наместник Бессарабии, слыл хоть и начальником строгим, но человеком кристальной честности. И к молодым проказам поэта относился весьма снисходительно, по-отечески, порой даже ласково. Более того, именно он дал разрешение Пушкину, тогдашнему своему подчинённому, отправиться в путешествие на Кавказ и Крым вместе с семейством Раевских.

Вот забытое письмо самого генерала Инзова в Петербург, почт-директору Константину Булгакову: «Расстроенное его (Пушкина) здоровье в столь молодые лета и неприятное положение, в коем он по молодости находится, требовали с одной стороны помощи, а с другой безвредной рассеянности, а потому отпустил я его с генералом Раевским, который в проезд свой туда чрез Екатеринославль взял его с собою».

Ранее, в письме из Кишинёва, Пушкин обронил остроумную фразу: «Здесь у нас молдованно и тошно». Возможно, строки «Узника» «проросли» на бумажном листе и потому, что поэту довелось жить в кишинёвском доме Инзова с зарешёченными окнами (к слову, он запечатлел их на одном из своих рисунков), а неподалёку был кишинёвский острог, где якобы Пушкин мог видеть узников и говорить с несчастными. А на подворье мрачного острога звенели железными цепями два молодых орла, прикованных за когтистые лапы.

Сам же поэт, хоть и довелось ему не раз примерить на себя роль «узника» и ведать, что самое страшное это потеря свободы, – волен как птица! Кому ещё из собратьев-пиитов пришла бы мысль назвать орла своим братом? Пушкин смог. И опять впервые.

Орёл – птица вольная, как и сама любовь. А постичь законы последней, увы, немыслимо:

Парящий орёл. Рисунок Пушкина.

Полёт орла, некогда поразивший Пушкина, сам гордый облик птицы долго не отпускал его воображение. И не только замысловатые виньетки, образчики причудливой каллиграфии, росчерки пушкинского пера, что в изобилии разлетелись по рукописям, более всего напоминают орлов, – то в полёте, то вот-вот готовых взмыть в небеса, – но и сами поэтические строки, глубинные, философские, тому свидетельством:

Словно бы вторя жизненному кредо, от коего ни разу не отступался сам Пушкин. Вот и в «Египетских ночах» звучат те же раздумья об избранности творца, его духовной свободе:

Не забыты и «чадолюбивые» орлицы. Не удивительно ли, что и эта особенность гордой птицы ведома была поэту?

Яркий образ орлицы понадобился Пушкину и в «Пророке», – стихах, подобных глубинному философскому манифесту. Вот оно, великое мгновение возрождения и прозрения духа!