Поминает сей ослиный «интеллект» и Пушкин – его-то он приписывает цензору Александру Красовскому, чьё имя сделалось нарицательным.
Тимковский царствовал – и все твердили вслух,
Что в свете не найдёшь ослов подобных двух.
Явился Бируков, за ним вослед Красовский:
Ну право, их умней покойный был Тимковский!
К слову, Иван Осипович Тимковский, петербургский цензор, оставался, то бишь «царствовал», в сей должности до 1821 года. Славился строгостью и мелочной придирчивостью. В своё время он наложил запрет на некоторые творения поэта, другие же – милостиво дозволил «к тиснению».
Но а сам Пушкин вкупе с Вяземским и Дельвигом вдоволь посмеялись над его преемником Красовским, – жёстким формалистом, душившим всякое живое слово, – в эпиграммах, статьях, письмах. Вот Александр Сергеевич адресует ему своё «Послание цензору», – сколь остроумное, столь и язвительное:
Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.
<..>
На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд.
Подозревая всё, во всём ты видишь яд.
Оставь, пожалуй, труд, нимало не похвальный…
И напоследок даёт Красовскому дельный совет:
Но делать нечего; так если невозможно
Тебе скорей домой убраться осторожно,
И службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря.
Верно, не зря граф Сергей Уваров, министр народного просвещения и сенатор (к слову, не отличавшийся особой честностью и ставший адресатом пушкинского стихотворения «На выздоровление Лукулла»), любил повторять: «Красовский у меня, как цепная собака, за которою я сплю спокойно». Столь усердная служба явно пошла не на пользу отечественной словесности. Уже много позднее Пушкин не преминул заметить о пагубных следствиях той рьяной цензуры: «…И в последнее пятилетие царствования покойного императора (Александра I. – Л.Ч.), когда вся литература сделалась рукописною благодаря Красовскому и Бирукову».
Их-то, двух твердолобых цензоров, столь досадивших Пушкину, он и наделил с лихвой… ослиным умом!