Глава 23

— А, ну, это… ежели так, то я мигом. — И Прохор, откинув поводья, тут же ломанулся куда-то в сторону.

Дюбуа с удивлением слушал наш разговор и не вмешивался, пока Прохор не побежит за инструментом.

— Мсье. — Он спустился на две ступени и остановился. — Что вы задумали? Для какой надобности вам в девятом часу потребен топор? Извольте объясниться, покуда я не сделал собственных выводов.

— Дело есть, — хмыкнул я.

— Дело. — Он прикрыл глаза и подышал. — У вас всегда дело. Что за нелепицу я слышал про волшебный кирпич?

Я оперся на трость и поглядел на него снизу вверх.

— Поедете со мной, мсье, и все сами увидите.

— Не поеду! — набычился Дюбуа. — Мне и вашей бани хватило!

— Поедете. Дело чинное, законное и при свидетелях.

Дюбуа подобрался и посмотрел на меня с подозрением.

— Куда?

— В Кремль.

Он открыл рот и закрыл. Потом заговорил медленно, раздельно, как со слабоумным.

— В Кремль. Ночью и с топором. Мсье, в моем отечестве за подобную прогулку человека препровождают в Консьержери, и это, поверьте, наилучший из возможных исходов. О наихудшем я умолчу.

— У нас проще, — сказал я. — Кремль открыт всякому. Вход свободный, хоть барину, хоть мужику. Богомольцы туда толпами ходят, монастыри стоят. Не крепость, а город городом.

— Свободный, — недоверчиво повторил Дюбуа, пожевав губами. — И с топором?

— А топор при нас, мсье, а не при Кремле.

Он с недоверием на меня посмотрел, а потом тяжко вздохнул и забормотал что-то себе под нос, а тут и Прохор вернулся с инструментом.

— Все добыл, барин, как велено, — вывалил он добро прямо на сиденье. — Долото, молоток, топорик. И вот еще, гляди, у дворника выпросил.

Он приподнял лом.

— Лом-то зачем? — не понял я.

— А мало ли что. — Он пожал плечами. — Инструмент, барин, лишним не бывает.

«Логика железная и лом железный».

За спиной стукнула дверь гостиницы.

— Ну, коли так, — хмыкнул я и полез в сани, а следом Дюбуа, словно сам не верил, что снова участвует в какой-то авантюре.

— Трогай, — сказал я Прохору. — К Красной площади.

— Н-но, Зорька. Пошла, милая.

Справа тянулись торговые ряды, темные и запертые на ночь, а слева поднималась стена. Зубцы наверху проступали черной пилой.

Народу не было вовсе. Прошли навстречу одни сани, у дальнего конца качнулся фонарь караула и пропал.

«Хорошо. Пусто».

— А ведь красиво, — обронил Дюбуа, вертя головой. — Дико, но красиво. Этого у вас не отнять.

Мы поравнялись с воротами. Над проездной аркой в киоте горели лампады, огоньки дрожали, и от них по золоту оклада ходили теплые пятна. У самой арки стоял часовой.

Прохор стянул шапку, а Дюбуа нет. Часовой повернул голову.

Я тут же стащил с француза шапку здоровой рукой.

— Арсений! — задохнулся он. — Что вы себе… Я, между прочим, католик.

— А он не спросит.

— Извольте объяснить.

— Перед образом положено стоять с непокрытой головой. Всем без разбору: мужику, барину, государю.

— А ежели человек попросту не осведомлен о вашем обычае?

— Тогда пятьдесят земных поклонов. Тут же, на камнях, при всем народе, — откликнулся спереди Прохор. — И считать будут вслух.

Француз медленно обернулся и посмотрел назад, на удаляющиеся лампады. Поправил шапку.

— Варварская страна, — пробормотал он.

Подходящее место нашлось почти сразу. Дальний конец площади, где начинался спуск к реке: фонарь один и тот далеко, караул за поворотом, лампад не видать. А главное — штукатурка там сошла пластами, кладка стояла голая, и внизу, у подножия, лежало крошево. Известь, труха и целые кирпичи, вывалившиеся сами.

— Здесь.

Прохор натянул вожжи, и сани встали в темноте ровно между двумя фонарями.

Я выбрался, налегая на трость. Ногу прострелило болью, я постоял, пережидая. Тихо было, снег скрипел только под нами.

— Прохор. Сани сюда, боком и ближе к стене.

Извозчик соображал недолго.

— Ширмой, значит.

— Ширмой.

Он развернул сани вдоль стены, накинул на Зорьку попону и потрепал кобылу по морде, приговаривая: «Постой тут, милая, постой, не балуй». Лошадь вздохнула и переступила. Между санями и кладкой вышел закут аршина в два шириной, и с площади в нем не видно было ничего.

Дюбуа стоял, сунув руки в рукава, и наблюдал за приготовлениями со все возрастающим подозрением.

— Мсье. Какого рода дело мы имеем?

Я подошел к стене вплотную. Кирпич оказался не тот, каким его рисуют, — не пунцовый, а теплый, оранжеватый, выгоревший до цвета старой черепицы. Известь между рядами вспухла и отслоилась. Я тронул ее пальцем, и посыпалось.

«Само лезет».

— Мне нужен кусок этой стены, — сказал я. — Кирпич.

Тишина стояла долгая.

— Зачем? — тихо спросил француз.

— Надо, то не простой кирпич.

— И вы приехали. Ночью, с раненой рукой, через всю Москву из-за кирпича, что за дурость⁈

— Именно так, — кивнул я.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то ядовитое, и не сказал.

Прохор за спиной завозился с мешком, вытащил долото, обтер о полу.

— Дык эта, барин. Сейчас сделаем, одна нога тут…

И осекся. Поднял голову и посмотрел на стену — снизу вверх, вдоль всей кладки, до самых зубцов. Рука с долотом медленно опустилась.

— Барин.

— Ну?

— А ежели он волшебный. — Прохор говорил тихо, будто стена могла услышать. — Кирпич-то. Ты подумай: я по нему долотом. А ему это каково?

— Ничего ему не будет.

— Тебе не будет. — Извозчик переступил. — А мне? Ударю не так, отколю не с того боку — а ну как осерчает? Я ж в этих делах-то колдовских того… не понимаю.

Он снял шапку и перекрестился.

— Ты прости, барин. Я городового не боюсь, чего его бояться, он человек, с ним и договориться можно. А тут другое, тут я не работник.

И сунул мне долото в руку. После чего до меня дошло: Прохор верил во все это колдовство по-настоящему.

Я обернулся.

Дюбуа стоял позади и глядел на меня с ужасом человека, который все понял на полсекунды раньше, чем ему хотелось бы.

— Нет, — сказал он. — Не стану.

— Молоток, мсье. — Я протянул ему долото и молоток.

— Нет. — Дюбуа отступил на шаг.

— Мсье. — Я сделал шаг вперед.

— Нет, мсье. Я преподаватель словесности, а не каменотес. Я держал в руках перо, указку, рапиру и по недоразумению однажды весло. Долота я в руках не держал никогда и держать не намерен.

— А кто будет?

Он открыл рот. Оглянулся на Прохора — тот стоял у лошади, мял шапку, глаза в снег. Потом на мою правую руку под повязкой и на трость.

И закрыл.

— Это дурно кончится, — сказал он с обреченностью человека, который уже согласился и только торгуется об условиях.

— Не кончится. Берите.

Он взял долото — щепотью, за самый конец, двумя пальцами. Молоток — за середину рукояти, будто боялся, что тот его укусит.

— Стойте. Неправильно.

— Что опять не так?

— Все. — Я подошел ближе, опираясь на трость. — Долото возьмите в кулак. Всей ладонью, крепко, до боли.

— Я его так не чувствую!

— Вы его и не должны чувствовать. Это железо, а не барышня.

Дюбуа обиженно засопел, но перехватил.

— Теперь ставьте. Не в середину кирпича, а в шов. Вот сюда, где известь. Кирпич бить бесполезно, он весь в труху уйдет, а известь мягкая, она сама крошится.

— Отчего же вы сразу не сказали?

— Говорю, — буркнул я.

Он приставил. Криво, плашмя.

— Наклоните. Долото не гвоздь, оно не втыкается, оно подрезает.

Француз наклонил. Прикусил губу.

— Так?

— Так, — кивнул я. Теперь молоток, возьмите за конец рукояти, а не за середину. За конец, мсье, за самый хвост.

— Мне неудобно.

— Вам будет удобно на третьем десятке ударов. Взяли?

— Взял.

— Бейте кистью. Не с плеча, не от локтя — кистью. Коротко и часто, будто гвоздик забиваете. Замахнетесь широко — промажете и попадете себе по пальцам.

Дюбуа замер с занесенным молотком.

— По пальцам, — повторил он тихо. — По собственным пальцам.

— По собственным, мсье.

— Мсье, это варварство.

— Это работа. И последнее: смотрите на долото, а не на молоток. Всегда на то, куда бьете.

Он выдохнул. И ударил.

Молоток чиркнул по шляпке вскользь, долото выскочило из кулака и ухнуло в снег.

Дюбуа зашипел, поднял его, обтер о полу и приставил снова.

— Кистью, — напомнил я.

— Я и бью кистью!

— Вы бьете плечом и жмуритесь.

— Я не жмурюсь!

— Жмуритесь. Оттого и мимо.

Он ударил снова. Долото опять улетело.

На третий раз он попал по шляпке краем, на четвертый мазнул по костяшкам и взвыл, помянув всю нашу страну целиком, ее снега, обычаи и, кажется, даже меня, а на пятый — попал.

— Бей еще, — скомандовал я.

Кирпич поддался и рассыпался в красную крошку, в труху, которая посыпалась французу на рукав.

— Барин! Он же в пыль пошел! Порченый, что ли? Не тот?

— Стойте, — сказал я. — Не то бьем.

— Что значит «не то»? — Дюбуа обернулся, растирая пальцы.

— То и значит. Не всякий годится. Годится один из сотни. — А в уме прикидывал, чего и как им сказать, чтобы мне тут бунт не устроили.

Я оперся спиной о сани и обвел стену тростью — слева направо, во всю длину, докуда доставал глаз.

— Стену эту клали когда-то итальянцы. Их государь выписал, потому что своих таких мастеров не было.

— О как, — уважительно выдал Прохор.

— Только он в Москву не за жалованьем ехал. Он из Рима бежал.

— От кого?

— От суда. — Он знал такое, чего мастеру знать не положено, и в Риме за это готовили не награду, а костер. Вот он собрался ночью и уехал через полсвета, а с собой привез сундук.

Дюбуа фыркнул, но не перебил.

— В сундуке была сотня кирпичей, — сказал я. — Да не простых, а тех, что в самом Риме заговорил да из глины непростой сделал. И когда стену ставили, он их заложил вот сюда. Не в одно место, не кучей, а врозь, по всей длине, через десять-пятнадцать саженей. За то его и осыпали золотом, а стену просто так не разрушить. Да и вообще кирпичи не простые, мало ли чего еще могут.

— Ты почем знаешь-то? — Прохор смотрел не мигая.

— В карты выиграл.

— Как это?

— А так: сел играть с одним человеком. Он проигрался в пух, денег не было, и он мне вместо денег отдал знание.

— И как их отличать? — с ядовитой вежливостью осведомился Дюбуа. — На них, я полагаю, стоит клеймо? Или подпись мастера?

— Слушать надо.

Я взял у него молоток, зажал в здоровой руке и постучал по кладке. Раз, другой, третий, отходя вдоль стены.

Кирпич отзывался глухо. Тюк. Тюк. Как по мешку с песком.

— Слышите? Мертвый звук. Такой рассыплется.

Я отошел еще на два шага и ударил снова.

Тюк. Тюк. И вдруг — тонкое, короткое, ясное: тень-нь. Прохор вздрогнул всем телом, а Дюбуа шагнул ближе и уставился на стену.

— Ударьте еще раз, — потребовал он.

Тень-нь.

— Это оттого, что там пустота, — быстро сказал француз. — Раствор отошел, вот и звенит, тут нет ни малейшего…

— А первый раз, мсье, когда вы попали по долоту, — перебил я, — оно у вас как зазвенело?

Дюбуа открыл рот и закрыл.

— Совпадение, — сказал он неуверенно.

— Может, и совпадение.

Прохор молча снял шапку, перекрестился, надел ее обратно — и взял у меня молоток.

— Барин, давай я.

— Тебе ж боязно? — хмыкнул я.

— Боязно, — честно сказал он. — Дык ежели этот итальянец их для добра клал, так он на меня не осерчает. А ежели я не подсоблю, тут до утра проковыряемся. Вот это будет точно грех.

Он опустился на колени и, забрав долото у Дюбуа, подставил его под самый край звонкого, — и аккуратно ударил.

Дело пошло веселее. Кирпич вышел с четвертого удара, целый, с одного бока в белой известке.

Прохор принял его на ладони и подержал.

— Тень-нь, — сказал он шепотом и осторожно тюкнул по нему ногтем, а после показал его мне и убрал в сани.

И тут Прохор кашлянул. Он смотрел не на меня, а в снег и мял шапку.

— Барин. А мне такой можно? Ты не подумай чего, я не задаром прошу.

— Тебе-то зачем?

— Дык Зорька у меня припадать стала, на заднюю. — Он переступил на коленях. — Я к коновалу хожу, рубль отдал, а толку чуть. Она ж у меня одна, барин. Другой не будет. Может, и поможет кирпич-то.

Он глянул на лошадь и отвернулся.

Полез за пазуху и достал скомканные бумажки.

— Я заплачу. Ты сколь скажешь, столь и дам.

«Ох ты».

— Убери, — сказал я. — Эта штука не продается. Ни за рубль, ни за сто.

— Понял. Прощения прошу, что предложил, — кивнул он, очень аккуратно спрятал бумажки обратно и весь поник.

— Ищи второй звонкий. Слушай стену.

Он тут же просиял и пополз вдоль кладки, тюкая молотком и приложив ухо.

Второй нашелся саженях в пятнадцати, ближе к спуску.

Тут Зорька подняла голову, ее уши встали торчком, и она уставилась в темноту — туда, откуда мы приехали.

— Тихо, — шепнул Прохор. — Слышите.

Мы замерли и расслышали шаги, из темноты выбрел мужичок в тулупе, протопал мимо саней, никого не заметил и побрел дальше, разговаривая с кем-то невидимым и, судя по тону, неправым.

— Ух, — выдохнул извозчик.

Мы вернулись к делу. Второй вышел кривоватый, но целый.

— Ох, благодарю, барин, — с чувством протянул Прохор, держа кирпич.

Тут Дюбуа кашлянул.

Мы оба обернулись. Француз стоял очень прямо, глядя поверх наших голов, и лицо у него было каменное.

— Я желал бы заметить, — начал он, — что все происходящее нынче есть чистейшей воды суеверие и дикость. Итальянец, сундук, глина, звон. И я бы себе тоже хотел…

Мы с Прохором переглянулись, чуть не начав ржать.

— Это исключительно ради курьеза, — быстро добавил Дюбуа. — Как памятка о нелепейшем вечере в моей жизни. Ничего более.

— Ничего более, — хмыкнул я.

— Вот именно.

Третий искали дольше всех, и нашел его сам Дюбуа — приложился ухом к стене, постучал и объявил, что здесь, кажется.

Откололи молча.

Француз принял кирпич двумя пальцами, брезгливо, оглядел со всех сторон, обтер платком. Прохор собрал инструмент. Лом уложил последним, с сожалением: так и не пригодился.

— По саням, — сказал я.

И тут Зорька снова вскинула голову.

Из темноты у стены качнулся фонарь.

— Стоять! Кто такие?