К тому моменту, как возвращаюсь к мытью сортиров, оказывается, Роберт уже закончил. Конечно. Как всегда — быстро, четко, будто и не касался этой грязной работы. И все же я благодарна: меньше времени вместе, меньше слов, меньше переживаний.

Я бросаю взгляд на блестящие кафельные стены — и понимаю, что технически мы отработали наказание и я даже успеваю на последние пары… но идти совсем не хочется. А вдруг там будет он? Сидеть в одной аудитории и чувствовать его взгляд — нет, спасибо. Мне и так тяжело держать себя в руках. Надо бы вести себя как взрослая, зрелая личность. Чувства держать в себе. Но я не могу сдержаться, и не ясно дело во мне, или в молодом теле, в котором я оказалась.

Чтобы отвлечься и хотя бы чуть–чуть успокоить дыхание, решаю подняться на крышу. Высота всегда помогала мне собраться с мыслями. К тому же свежий спасительный воздух. В бытность ректором я много времени проводила на крыше. Тогда я приходила сюда, чтобы принимать сложные решения… и иногда — чтобы просто подумать и скрыть слезы. Сейчас во время пар здесь должно быть пусто. И моя крыша снова станет только моей. Наконец, я отворяю дверь на крышу, ожидая спасительной тишины, но вместо этого слышу звуки лютни, музыка звучит неловко, но она красивая, потрясающе красивая до дрожи в животе, до мурашек.

Я замираю. Не хочу, чтобы тот, кто играет, заметил меня. Не хочу нарушить этот момент. Я таюсь, вжимаюсь в стену, ощущая холод камня спиной, и слушаю.

Музыка странная… в ней есть что–то от детской попытки сыграть сложную мелодию и что–то от тоски взрослого человека, который слишком много потерял и знает, что такое сожаление.

Роберт, когда еще был молодым и со здоровой рукой, играл не так, он несся, показывая мастерство, но его музыка кричала скорее: «Посмотрите, какой я виртуоз!» и так оно и было, но его музыке не хватало чувственности, не хватало истории. А в мелодии этого музыканта есть все, сожаление, утрата, боль, страх, любовь. Сама не замечаю, как по щекам текут слезы, ведь я чувствую то же самое.

Я стою, затаив дыхание, позволяя музыке убаюкать мои мысли, отпустить все, что съедало изнутри последние дни, месяцы, годы. Все — старую обиду, злость, что копилась, боль от каждого взгляда Роберта, непрошеные воспоминания о нашем прошлом. Музыка течет, окутывая меня как мягкое одеяло, перенося в другой далекий мир.

Когда последние аккорды начинают звучать тише, я делаю осторожный шаг вперед. Я должна увидеть этого музыканта. Я должна… заглядываю за угол и замираю. Невозможно.

Это он.

Роберт сидит на краю крыши, опасно близко к обрыву, с лютней в руках. Пальцы неловко скользят по струнам, иногда спотыкаясь, и я понимаю: он забыл, как играть и вспоминает. Эти руки взяли лютню впервые за долгое время. Это — робкая, но в то же время отчаянная попытка вспомнить то, что когда–то приносило радость. Вспомнить то, в чем он когда–то был лучшим.

Я не могу отвести взгляд. Как он прекрасен. И полон чувств и жизни. И памяти. Роберт что–то знает, что–то помнит.

Свет заката ложится на его лицо, подчеркивая резкие скулы, мягкую линию губ и задумчивость в глазах. Эти глаза умеют смотреть так, что я забываю дышать. И сейчас, хотя он меня не видит, я все еще помню то чувство. Но его взгляд сейчас – не взгляд восемнадцатилетнего, он старше. Намного старше.

Наконец он доигрывает. Последняя нота виснет в воздухе, и пальцы замирают на струнах. Я делаю шаг. Еще один. Рвано вдыхаю, но он не оборачивается, все еще глядя куда–то вдаль, задумчиво погруженный в мысли.

Я подхожу почти вплотную.

Слышу его дыхание — чуть сбившееся, неровное, и вдруг понимаю, что мое — не лучше. Воздух между нами натянут, как та самая струна, которая еще секунду назад звучала в его руках.

– Ну, здравствуй, Роберт, – говорю я, и голос предательски дрожит. – Как тебе путешествия во времени?