— Пап, там дядя Коля пришел! — крикнула Люся, высунувшись из окна комнаты второго этажа дачи. Она сидела у окна и грустила. В четырнадцать лет дачу мало кто любит, и Люся не любила и скучала по подружкам. Они тоже разъехались по дачам и лагерям, которые еще по инерции называли пионерскими.

От калитки шагал светловолосый мужчина, уже не столь стройный, как еще лет десять — пятнадцать назад, и слегка заматеревший. Но все также впечатляющий слабый пол голубыми глазами, блондинистостью, хоть и с легкой проседью.

Тихонов в отпуске наслаждался своим любимым занятием — чтением книг. Книжные магазины, заваленные изданиями на любой вкус, приводили Сергея в состояние культурного шока после многих лет дефицита. А Надя грозила отбирать у него зарплату прямо у дверей ФСБ: «Я тоже люблю книги, но мы скоро будем спать на книгах, есть с книг, укрываться книгами…»

— Здорово! — с угрюмым выражением лица Трофимов, подошедший к столику, стоящему в тени под сиренью, пожал руку Сергею. — А Лешка где? — Он оглянулся на дом. — Девицу твою в окошке лицезрел. А сын?

— Последний экзамен сдает. — Тихонов подвинул стул к Николаю. — Чего ты такой встрепанный?

Прежде чем сесть, Трофимов сочно шлепнул на деревянный стол газету. Тихонов покосился на название — «Известия». Он силился вспомнить, когда была похожая ситуация — Николай уже кидал ему под нос газету. Тогда речь шла о Крылове.

— Мне знаком этот твой жест, — напомнил Тихонов. — Только не говори, что это про Крылова, не к ночи будет помянут…

— Именно. О нем! Этот… — Трофимов назвал Крылова нецензурно и снова оглянулся на дом, опасаясь, что услышит дочка Тихонова. — Он выступил на процессе против Джорджа Трофимоффа. Почти моего тезки, — невесело добавил он.

— В общем, я чего-то такого ожидал, когда в прошлом году Трофимоффа арестовало ФБР. Не удивлюсь, что Крылов его и сдал. В отель в Тампе, во Флориде, к Трофимоффу подвели агента ФБР под личиной связного, разведчика из России. Взяли с поличным. Полковник армии США — крупная птица. Двадцать пять лет работал на нас. Если Крылов вылез на судебные слушанья, ему есть что сказать, почему бы ему было и не заложить старика? А ведь семьдесят четыре года мужику.

— Он из русских эмигрантов?

— Да, родился в Германии. С пятьдесят первого — гражданин США. Работал в военной разведке. Через нюрнбергский центр, где он служил, проходили все наши перебежчики — кладезь информации. Трофимоффа первый раз в девяносто четвертом задерживали, заметь, как раз когда вышла книжонка Крылова и тот сбежал в Америку. Потом отпустили. Гулял до прошлого года. Надо было Трофимоффу бежать, да уж старый. И чего Крылов наболтал?

— Сказал, что встречался с Трофимоффым в Австрии, вел многочасовые беседы, что Лубянка «считала этого американца ценным агентом и получала от него важную информацию». Заседание закрытое, но утечки есть. — Трофимов взял газету в руки и стал отмахиваться от комаров, норовивших усесться ему на шею. — Ты давно видел Кондратюка? Он вообще жив?

— Жив и еще весьма бодр. Звоню ему иногда, даже встречались пару раз. По-моему, он уже наверняка отошел от дел. Во всяком случае, у меня такое ощущение. Приглядываю за ним.

— Помнишь, мы надеялись, что, после проведенных тобой спецмероприятий с Кондратюком, нам дадут санкции прошерстить личное дело Крылова и все дела, по которым он работал?

— Мечтать не вредно. Я и тогда понимал, что мы его не свалим. Слишком он пророс везде и связями, и авторитетным влиянием. Его самого надо было прозвать Кракеном. Щупальца у него длинные и крепкие.

Надя выглянула с крыльца, заметила Трофимова:

— Так у нас гости! Коля, здравствуй! Почему один? Где Марина? Лена?

— Здравствуй! Я со службы заскочил ненадолго.

— Ну без ужина не отпущу. Через полчаса будет готово.

Тихонов встал и потянулся.

— Я тут разленился совершенно, — сообщил он. — И что наши говорят по поводу всего этого?

— А ты как думаешь? Всё то же: предатель! — Трофимов снял пиджак и повесил на спинку стула. — Я недавно видел очередное выступление Крылова. Наслушался так, что уши вянут. Он нападает и на церковь, выступает против нынешней власти…

— Ну это понятно. Церковь — то, что объединяет, один из столпов России. Устойчивая, надежная власть тоже не по душе ему и его хозяевам, потому что смута им необходима для дестабилизации многонационального, разноконфессионального государства.

— Он единичные протесты, спонсируемые Западом, преподносит как стабильное противостояние власти, которое приведет в конечном счете к ее свержению и к европеизации России. После того как подобные Крылову и иже с ним раскачали лодку, в которой сидели, нам теперь еще долго разгребать. А они сами были обладателями спасательного круга и не преминули им воспользоваться. Отряхнули прах со своих ног и погребли на Запад.

— Как ни двигайся на Запад, все равно уткнешься в Восток — земля-то круглая, — пошутил Тихонов и закурил. — Европейцы, американцы могут смотреть на нас свысока. Сколько угодно. Мы простим их пренебрежение и во взглядах, и даже в пустых словесных злобных выпадах против России.

— Русский человек долготерпимый, великодушный — в этом отчасти и секрет нашего национального характера, — кивнул Трофимов.

«Однако только мы, когда нас вынуждали воевать, шли и шли вперед, освобождая соседей от врагов, оберегали свои пусть и небогатые дома, своих близких, — подумал Сергей, не решившись произнести это вслух. — Наши герои поднимались в полный рост. А поначалу казались невзрачными мужичками: лапотники, землепашцы, рабочие, учителя — все они становились богатырями. Былинными богатырями, шагающими из века в век, оберегающими родные земли предков. Сыны своей Рассеи, матери, кормилицы, они не могли бы назвать себя «людьми мира». Человек мира означает только одно — существо без дома, без привязанностей, без Родины. Такой способен предать любого, выбирая себе близких и соотечественников по принципу сиюминутной выгоды».

Сергей посмотрел на скворечник на березе, покосившийся, но весной обитаемый. На небо, начавшее рыжеть от заходящего солнца, и убежденно подумал, что ничего в этой жизни не случается напрасно.

Он взял газету из рук Трофимова и бросил ее на угли костра, который жег днем. Даже на седеющих углях газета быстро занялась пламенем и скукожилась в причудливую хрупкую форму, состоящую из пепла. Даже буквы все еще читались. Но до первого ветерка, который развеял новость сегодняшнего дня в прах.

В 2002 году Олега Крылова заочно осудили за государственную измену и приговорили к пятнадцати годам лишения свободы. Его окончательно лишили звания, наград и персональной пенсии, а через год он получил американское долгожданное гражданство. Наверное, таким образом его хозяева подсластили горькую пилюлю.

Но дорожил ли он наградами и званиями страны, которую предал?