Коттедж, в котором проживал Владислав Сосновский, не выглядел новым, но до известной степени все еще сохранял свою привлекательность. Стены его были кирпичными, но уже кое-где виднелись сколы, причем значительные. Что же касается крыши, то она хотя и была выполнена из черепицы, но от времени вся позеленела, и создавалось впечатление, что она как будто бы начала обрастать мхом.

Участок был обнесен высоким забором. Перед коттеджем раскинулась большая клумба, а к дому вела дорожка, по обе стороны которой рос аккуратно подстриженный кустарник. Разумеется, коттедж Сосновских не шел ни в какое сравнение с коттеджем Четвертушкиных и других обитателей поселка «Волжский». Возможно, еще несколько десятков лет назад он и смотрелся как элитный, но не теперь.

Я нажала на кнопку звонка на створке ворот. Вскоре ко мне вышел высокий мужчина лет шестидесяти в спортивном костюме.

— Здравствуйте, меня зовут Татьяна Александровна Иванова. Я частный детектив. Здесь проживает Сосновский Владислав Константинович? — спросила я.

— Да, здесь. Это мой племянник. А по какому поводу вы его спрашиваете? — поинтересовался мужчина.

— Скажите, как я могу к вам обращаться? — спросила я.

— Меня зовут Всеволод Семенович Сосновский, — ответил дядя Владислава Сосновского.

— Всеволод Семенович, мне необходимо поговорить с вашим племянником по очень серьезному вопросу. Он, кстати, сейчас дома? — спросила я.

— Да, дома, — подтвердил Всеволод Сосновский. — Ну что ж, проходите тогда в дом, — пригласил мужчина.

Мы прошли по гравийной дорожке в коттедж. Всеволод Сосновский провел меня в гостиную и пригласил Владислава, высокого молодого человека со светлыми волосами, зачесанными назад. Вместе с ним в гостиную вошла ухоженная дама, ровесница Всеволода Семеновича, с остатками былой красоты.

— Это моя жена Элеонора Михайловна, — представил супругу хозяин коттеджа.

— Прежде всего я хочу сказать, что несколько дней тому назад в вашем поселке произошло убийство, — начала я. — Убили молодую женщину на территории коттеджа. После убийства преступники похитили из коттеджа шкатулку с ювелирными украшениями на большую сумму. Далее произошло еще одно происшествие. Ваш племянник Владислав Константинович Сосновский проиграл в карты перстень из этой шкатулки. Он играл в карты с профессиональными шулерами.

— Господи! Владик! Ты что, убил эту женщину? Да? — воскликнула Элеонора Михайловна.

Женщина побледнела и схватилась за сердце.

— Нора, Нора, тебе нельзя волноваться, — засуетился вокруг супруги Всеволод Семенович.

— Тетя, успокойся, пожалуйста, никого я не убивал, — с хмурым выражением на лице проговорил Владислав Сосновский. — Я вообще толком ничего не знал, что в нашем поселке убили женщину. А ювелирку эту я нашел. В шкатулке лежали эти украшения. Но о том, что они принадлежат убитой, я не знал.

— Владик, это правда? — слабым голосом спросила Элеонора Михайловна.

— Правда, тетя, правда! — воскликнул Владислав. — Почему ты мне не веришь? Почему вы мне не верите?

Владислав обвел взглядом своих родственников.

— Мы тебе верим, Владик. Но вот…

Элеонора Михайловна посмотрела на меня.

— Владислав Константинович, расскажите, как вы нашли шкатулку с ювелирными украшениями, — попросила я.

— В тот день я решил прокатиться на велосипеде по пустырю. Настроение было не очень, вот я и решил развеяться. Думал, что вот буду катить себе, особо не разбирая дороги, отпущу все мысли — и все встанет на свои места. Ну вот, значит, проехался я по всем дорожкам-тропинкам нашего пустыря, заехал на соседний, потом снова к себе свернул. Дальше я решил покататься по лесочку, который как раз и примыкал к пустырю. Вот еду я, еду, слушаю шум ветра в ушах, вроде и настроение стало улучшаться. И вдруг — бац! Споткнулся о какую-то корягу, которая торчала и которую я не заметил, и потерял равновесие. Велосипед полетел вперед, ударился колесом об землю, а я тоже пролетел метров семь. И оказался лицом прямо возле полиэтиленового пакета. Из любопытства я поднял пакет, развернул полиэтилен и обнаружил внутри шкатулку. Открыл ее и увидел ювелирные украшения: кольца, серьги, браслеты. Видно, что вся ювелирка тянет на кругленькую сумму. Сердце прям так и забилось, никогда раньше такого богатства не держал в руках. Я подумал, кому принадлежат эти украшения?

— А вам, Владислав Константинович, не приходила в голову мысль, что найденные дорогие ювелирные украшения необходимо сдать в полицию? — строгим тоном спросила я.

— Вообще-то, приходила, но…

Владислав Сосновский понуро опустил голову и не договорил.

— Но как пришла мысль, так, видимо, и ушла, — закончила я за него фразу и попросила: — Ладно, продолжайте, Владислав Константинович.

— Ну а чего продолжать-то? — Владислав поднял голову и посмотрел на меня. — Я только недавно окончил вуз, новичок, без опыта работы, зарплата… в общем… Я планировал со своей невестой поехать отдохнуть.

Владислав Сосновский снова взял паузу, хотя и так был понятен ход его мыслей. Для того чтобы поехать отдохнуть, да еще и не одному, а вдвоем с невестой, требовались деньги. И немаленькие. Их можно заработать, но так ведь это же нужно работать и напрягаться. А тут — вот они, уже готовые лежат, и безо всякого напряга.

— Скажите, Владислав Константинович, вы подарили своей невесте какие-нибудь украшения из тех, которые лежали в найденной вами шкатулке? — спросила я.

— Нет, что вы! — как-то испуганно воскликнул Владислав Сосновский.

— То есть вы понимали, отдавали себе отчет в том, что шкатулка с дорогими украшениями не просто так появилась на пустыре, по которому вы катались на велосипеде? Что, скорее всего, эти украшения кто-то уже ищет? — задала я следующий вопрос.

Владислав Сосновский тяжело вздохнул.

— Видите ли, Татьяна Александровна, я, если честно, не подумал, что шкатулку могут разыскивать, правда.

— Да как же так, Владик?! — воскликнула тетушка Владислава.

— Тише, Элеонора, — остановил ее Всеволод Сосновский.

— Я… подумал, что Наташе — это моя невеста — будет… ну некомфортно, неприятно иметь эти украшения, которые кому-то принадлежали раньше, которые кто-то уже носил. Так что я решил подумать над тем, как их реализовать, позднее, не сейчас, — ответил Владислав.

— Боже, вот воспитание! Разве тебя этому учили родители, а потом и мы с Всеволодом? — снова подала голос тетушка.

— Вот только не надо приплетать моих родителей, тетя Элеонора! — довольно резко отреагировал Владислав. — Да, я поступил… в общем, я поступил именно так. Все украшения я решил до поры до времени не трогать, я взял из шкатулки только этот перстень. Я взял его с собой, когда поехал в Аткарск проведать бабушку и помочь ей по хозяйству, — объяснил молодой человек. — А в поезде, когда я возвращался от бабушки, я проиграл этот перстень.

— Зачем вы брали перстень с собой? — удивилась я. В самом деле, ну к чему человеку таскать с собой драгоценности?

— Там, в Аткарске, есть знакомый скупщик. Хотел предложить ему, — признался Владислав, вскинув ладони в защитном жесте. — Только он, как назло, уехал куда-то — не было его. Вот и…

— А вы, Владислав Константинович, получается, что же, картежник со стажем? Так получается? — поинтересовалась я.

— Да ну что вы, Татьяна Александровна! Какой там стаж! Просто иногда, очень редко, мы в вузе с друзьями… ну перекидывались в картишки, вот и все, — объяснил Владислав Сосновский.

— И часто вы проигрываете? — продолжала я «картежную» тему.

— Вообще-то, наоборот. Чаще всего я выигрываю. Но вот там, в поезде, мне просто не фартило, — сказал молодой человек.

— Владислав, ну что ты себя ведешь как несмышленыш? — вступил в разговор Всеволод Сосновский. — Ты что, не понимал, что играешь не с безобидными старушками в лото, а с профессиональными картежниками? Да у тебя просто не было ни единого шанса выиграть, даже если ты и играешь на отлично, но только в пределах своего вуза!

— Да понял я все, дядя Всеволод, только потом! — сказал Владислав.

— Ага, когда перстень проиграл, только тогда он и понял, — проворчал Всеволод Сосновский.

— Татьяна Александровна, а как же… что же теперь с Владиком будет? — спросила тетушка. — Его будут судить? Он… сядет в… он сядет в тюрьму?

— Нет, я думаю, до этого дело не дойдет. Но при условии, что все, что ваш племянник рассказал по поводу шкатулки с ювелирными украшениями, является правдой, — сказала я.

— Я сказал правду! — вскричал Владислав Сосновский.

— Ну допустим. Я вам верю, Владислав Константинович, но не на слово. Ваш рассказ относительно того, как к вам попала эта шкатулка, нуждается в тщательной, доскональной проверке. Как я уже сказала, я провожу расследование и ищу убийцу женщины, которой принадлежали все эти украшения, — еще раз напомнила я.

— Так что же от меня требуется, Татьяна Александровна? Что я еще должен сделать, чтобы подтвердить, что все, что я вам только что рассказал, является правдой? — спросил Владислав Сосновский.

— Вам, Владислав Константинович, предстоит принять участие в следственном мероприятии, а возможно, что даже и не в одном, а в нескольких. Для этого вы вместе со следователем должны будете выехать на то место, где, по вашим словам, находилась шкатулка. Ну а далее вы также пройдете процедуру опознания проводницей поезда, в котором вы ехали и в котором играли в карты. Разумеется, вы также должны будете сдать все ювелирные украшения, которые были в найденной вами шкатулке, — объяснила я.

— Скажите, Татьяна Александровна, а если я… а можно оформить сдачу украшений как добровольный акт? Я понимаю, что это необходимо было сделать раньше, но…

Владислав Сосновский вопросительно посмотрел на меня.

— Но лучше поздно, чем никогда? Вы это хотели сказать, Владислав Константинович? — уточнила я.

— Ну да, — кивнул молодой человек.

— Можно, конечно. Я думаю, что это вам зачтется, — сказала я.

Я отвезла Владислава Сосновского в Управление полиции. Все формальности со сдачей найденной шкатулки с украшениями были соблюдены. Огромный минус заключался в том, что и пакет, в котором была шкатулка, и сама шкатулка, и украшения теперь заляпаны «пальчиками» Владислава. И обнаружить среди них отпечатки пальцев преступника — дело непростое. К тому же тот мог и в перчатках работать.

После этого я позвонила Владимиру Четвертушкину и попросила его приехать, объяснив, что похищенная шкатулка с ювелирными драгоценностями, которые принадлежали Екатерине, найдена.

Владимир Четвертушкин приехал очень быстро. Я провела мужчину в комнату, где уже были разложены украшения из шкатулки. Владимир Четвертушкин выглядел очень взволнованным.

— Владимир Борисович, я понимаю ваше состояние, но постарайтесь успокоиться, нам необходимо выяснить, принадлежали ли эти украшения Екатерине Федоровне, — сказала я.

— Да, я все понимаю, — кивнул Владимир Четвертушкин. — Вот это, — сказал мужчина, указывая на золотое колье с изумрудом, — Катя надела на наше свадебное торжество. Я помню, как она сияла в нем.

Я продолжила показывать Владимиру Четвертушкину остальные украшения, и мужчина, сдерживая подступавшие слезы, опознал и их.

— А это, — Четвертушкин указал на браслет с гравировкой, и его голос дрогнул, — подарок Кате от ее бабушки.

Владимир Четвертушкин все еще стоял у стола с ювелирными украшениями. Но вот он резко повернулся.

— Татьяна Александровна! Скажите, кто убил Катю? Кто убил мою жену? — спросил мужчина.

— Владимир Борисович, я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но я не могу назвать вам имя преступника, не имея убедительных доказательств его причастности к убийству Екатерины Федоровны, — сказала я.

— Но ведь вы нашли Катины украшения! Вы нашли шкатулку, в которой они находились! — горячо восклицал мужчина.

— Все так, но найденные украшения, которые принадлежали Екатерине Федоровне, еще не означают, что следствию известно имя ее убийцы, — сказала я.

Но Владимир Четвертушкин, казалось, не слышал меня.

— Моя жена, моя Катя мертва! Она была убита! Я хочу знать, кто это сделал! Я хочу справедливости! — повторял он.

— Владимир Борисович, послушайте меня. Я тоже хочу справедливости. И ради этой справедливости я собираю доказательства. Потому что если игнорировать доказательства, то это может навредить следствию. Прежде чем делать выводы, я должна собрать все факты, — сказала я.

Владимир Четвертушкин опустил голову.

— Я не могу жить с этой неизвестностью, — тихо проговорил мужчина, — каждый день я просыпаюсь с мыслью о том, как страдала Катя. Я хочу знать, кто это сделал, чтобы я мог отомстить тому, кто забрал у меня самое дорогое.

— Месть не вернет вашу жену, к сожалению. Мы должны действовать в рамках закона, в рамках правосудия. Я обещаю вам, что сделаю все возможное и даже невозможное, чтобы найти убийцу Екатерины Федоровны. Но мне необходимы время и доказательства, — сказала я.

Владимир Четвертушкин, кажется, немного успокоился. Но глаза его все еще горели гневом и яростью.

— Я не знаю, смогу ли я ждать. Я потерял Катю. А убийца ходит на свободе. Я не могу жить в этом аду, — полным горечи голосом проговорил мужчина.

— Понимаю вас, Владимир Борисович. Но я прошу вас, доверьтесь мне. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти преступника.

— Хорошо. Я доверяю вам, Татьяна Александровна. Но пожалуйста, не заставляйте меня ждать слишком долго, — попросил мужчина.

На следующий день я поехала в художественную галерею, в которой проходила выставка современного искусства и на которую меня пригласил Константин Коробейников. Я интуитивно чувствовала, что на ней я смогу отыскать какие-то зацепки, которые приведут меня к убийце Екатерины Четвертушкиной. Интуиция меня еще никогда не подводила.

Припарковав свою машину недалеко от входа, я вошла в выставочный зал галереи. Просторное помещение было оформлено в минималистичном стиле: белые стены и полы подчеркивали яркость и разнообразие экспонатов. Через большие окна в помещение проникал свет.

На стенах галереи висели картины в различных стилях: от абстракционизма до сюрреализма. Каждое произведение искусства привлекало внимание своей уникальностью. Одни картины были яркими и насыщенными, с динамичными формами и смелыми цветовыми решениями. Другие — более сдержанными, с тонкими линиями и пастельными оттенками.

В центре зала стояли скульптуры, выполненные из различных материалов: металла, дерева, глины и стекла. Многие из них отличались необычными формами. На одной из стен висела большая картина, которая изображала абстрактный пейзаж. Она казалась живой благодаря причудливому сочетанию цвета и текстуры. А рядом находилась скульптура, напоминающая оригами, она была выполнена из блестящего металла, отражающего цвет и создающего игру теней на стенах.

В художественной галерее собралась многочисленная публика, там были и молодые пары, и пожилые люди, и даже дети, которые с любопытством разглядывали экспонаты. Некоторые посетители выставки стояли, погруженные в свои мысли, рассматривая каждую деталь. Другие, наоборот, делились своими мнениями и догадками о том, что хотел сказать художник или скульптор.

Девушка говорила своему парню о том, что, по ее мнению, автор хотел показать в своей картине радость и свободу:

— Смотри, Игорь, как картина ярко передает эти эмоции!

— Хм… а вот мне кажется, что в картине есть что-то мрачное. Эти темные оттенки — посмотри сюда — как будто бы что-то скрывают, — заметил молодой человек.

— Ну… каждый видит это по-своему. Может быть, это и есть суть искусства — вызывать разные чувства и мнения, — ответила девушка.

Я подошла к другой группе людей и услышала обрывки фраз: «эта скульптура выглядит так, как будто вот-вот оживет»; «мне нравится, как современные художники используют необычные материалы, это придает работам свежесть».

На выставке, кроме обычной публики, были также искусствоведы и художественные критики. Я услышала, как один солидный мужчина говорил своему собеседнику, что многие работы слишком абстрактны, на что тот ему отвечал, что, возможно, в этом и заключается современное искусство, ведь оно заставляет думать и переосмысливать обычные вещи.

Мое внимание привлекла одна картина, и я подошла поближе для того, чтобы лучше разглядеть детали. Около нее уже стояла небольшая группа людей. Маленькая девочка лет шести с восторгом громко сказала:

— Мама! Смотри, как красиво! Она такая яркая! Она выглядит, как будто она танцует!

Я подумала, какое точное сравнение прозвучало из уст ребенка: живопись может быть как танец, полная движения и жизни.

Но вот постепенно публика начала расходиться, остались небольшие группки знакомых между собой ценителей искусства. Они сосредоточились в разных местах зала, смеялись и что-то негромко обсуждали. Среди оставшихся в художественной галерее я увидела Константина и Валерию. Валерия выглядела веселой и довольной, а Константин стоял с отрешенным видом, как будто бы все, что здесь происходило, его не интересовало.

— Здравствуйте, — сказала я, подойдя к ним.

— О, Татьяна Александровна! — преувеличенно радостно ответила Валерия.

Константин, словно бы очнувшись, негромко ответил на мое приветствие.

— Позвольте полюбопытствовать, а что вы тут делаете, Татьяна Александровна? — спросила Валерия.

— Ну что ты привязалась к человеку? — с неудовольствием заметил Константин.

— А что, и спросить нельзя? — с обидой отреагировала Валерия. — Просто я считаю, что частные детективы не отвлекаются на такие пустяки, как хождение по всяким художественным галереям, да и вообще не посещают тусовки. Они ловят преступников и убийц! — патетически воскликнула женщина и спросила: — Разве я не права, Татьяна Александровна?

— Ну почему же вы так сужаете рамки интересов частных детективов, Валерия Викторовна? Нам тоже не чуждо искусство, да и вообще все человеческое, — несколько расплывчато ответила я. — Кстати, выставка мне понравилась, хотя я и не профессионал. Многие экспонаты необычны в привычном понимании. Но ведь выставка художественных творений — это не просто собрание картин и скульптур, это пространство, где каждый может найти что-то свое, что отзовется в душе, — высказала я свою точку зрения.

— Браво! — захлопала в ладоши Валерия.

Эти хлопки прозвучали как-то особенно резко. Некоторые из стоявших близко к нам людей даже обернулись в нашу сторону.

— Я рада, что вам тут понравилось, Татьяна Александровна, — продолжила Валерия. — Хотя вот я предпочла бы традиционное направление. Чтобы все предметы художник передал так, как их видят обычные люди. Ну, например, цветок — это цветок, им любуются. Скамейка — это предмет, на котором сидят, и так далее. Наконец, деревья в лесу не могут быть оранжевого цвета.

— Ну почему же? — медленно проговорил Константин. — Стволы сосен как раз оранжево-розовые при ярком свете солнца.

— Да ну тебя, — фыркнула Валерия. — Сами посмотрите, — переключилась она на меня, — ну зачем такая пестрядь? Почему бы не нарисовать, ну как у классиков — вот дерево, зеленое, с темной корой, вот цветочек, по которому видно — ромашка там, или роза, или еще какой…

— Но ведь это очень скучно, Валерия Викторовна, — сказала я.

— Зато правдиво, безо всяких там недосказанностей и рассуждений о том, что, типа, художник так воспринимает действительность, — решительным тоном проговорила женщина. — А насчет того, что скучно, так неужели вам весело созерцать какие-то размытые пятна, линии, словно нарисованные в пьяном угаре? А ведь все восторгаются, охают и ахают, словно перед ними полотна Рембрандта. А вы обратили внимание на вон ту инсталляцию из стекла и металла? Не знаю, как вам, а вот лично мне она напоминает взрыв на макаронной фабрике.

Да, что-то Валерия не на шутку оскорбилась за традиционное искусство, которому предпочли «пьяную мазню».

А Константин вдруг как будто бы выпал из своего отстраненного состояния и посмотрел на меня с интересом.

— Вы и в самом деле считаете, что все эти оранжевые деревья и синее солнце имеют право на существование, Татьяна Александровна? — спросил Константин.

— Ну а почему бы и нет? Если художник именно так воспринимает реальность? И он хочет поделиться этим своим мироощущением с другими, — сказала я.

Пока мы с Константином перебрасывались этими фразами, Валерия внимательно смотрела по сторонам, как будто кого-то искала. Вот она кого-то все-таки высмотрела, потому что подняла руку и помахала ею какой-то женщине:

— Кристина!

— Извините, Татьяна Александровна, я вас оставлю, мне необходимо поговорить, — сказала Валерия.

Женщина скрылась за спинами переговаривающихся людей. Я издалека заметила, что она подошла к светловолосой женщине в ярко-изумрудном платье.

— Ну вот, встретила свою школьную подружку, теперь разговоров — до утра, — прокомментировал Константин Коробейников.

— Так эта женщина — подруга Валерии Викторовны? — уточнила я.

— Да, они дружат еще со школы. Вот как мы с Володькой Четвертушкиным, — объяснил Константин. — Вы знаете, Татьяна Александровна, кроме Володи, у меня не было настоящих друзей. Он был единственным, кто понимал меня. В классе все смотрели на меня, как на инородное тело. Я не вписывался в их компанию, и они чувствовали это. Нет, меня не прогоняли, но и не принимали, хотя нельзя сказать, что одноклассники враждовали со мной. Я всегда был в стороне, я только наблюдал за тем, как они смеются и общаются. И только Володька не боялся говорить со мной и не осуждал за то, что я не такой, как все. Вот с ним мы обсуждали самые разные вещи: от какой-нибудь мелочи до самой сокровенной мечты. Володька всегда внимательно слушал меня, когда я делился своими переживаниями, когда говорил о том, как сложно быть таким, как я. И он не просто слушал, он подбадривал, внушал мне, что я уникален, что у меня есть свои сильные стороны. Сначала я думал, что Володька, возможно, просто жалеет меня. Но потом я понял, что это не так. Володька действительно ценил нашу дружбу. Мы вместе переживали трудные моменты, и я знал, что могу доверять ему. Он стал для меня больше, чем другом, он был мне как брат. У нас и судьбы в чем-то были похожие: и я, и Володька были единственными детьми в семье. Ни у него, ни у меня не было братьев и сестер. Иногда я задумывался о том, что будет со мной, если Володька перестанет со мной дружить. И тогда мне становилось жутко. Ведь вряд ли я мог найти кого-то еще, кто понимал бы меня так же, как он.

Константин Коробейников внезапно замолчал и опустил голову.

— Я понимаю вас, Константин Максимович. Да, дружба — это не только одни слова, это поддержка и понимание. Но у вас есть свои качества, которые могут привлечь других людей. Ведь Владимир Борисович дружит с вами и ценит вас за то, кто вы есть, — сказала я.

— Иногда мне кажется, что я слишком странный для других, — все так же, не поднимая головы, проговорил Константин.

— Каждый из нас уникален, Константин Максимович, — возразила я, — и именно это делает нас интересными. Я считаю, что не нужно бояться открываться людям, и тогда они оценят вас по достоинству. И то, что все мы разные, — это как раз естественно.

— А вы знаете, Татьяна Александровна, мы с Володькой действительно очень разные. — Константин поднял голову и посмотрел на меня. — Он уже в выпускном классе точно знал, чего хочет от жизни. Володька усердно занимался, учил предметы, которые необходимы для сдачи на вступительных экзаменах в вуз. Спортом он тоже занимался, но без фанатизма, не ради побед, а для общего здоровья. Причем тоже избирательно. Например, бокс и борьба его не интересовали. Нет, трусом Володька не был, мог постоять за себя. Но он считал, что драться, то есть бороться, нужно головой, а не кулаками. В переносном смысле, конечно.

— Так это же очень хорошо: заботиться о будущем, строить планы и совершать действия по их претворению в жизнь, — заметила я.

— Да, хорошо, — с какой-то не совсем понятной интонацией протянул Константин Коробейников. — Что касается меня, то я в школе не обращал на базовые предметы никакого внимания. Мне казалось, что все будет как-то само собой. Но когда мы окончили школу и Володька поступил в вуз, а я остался ни с чем, для меня это стало настоящим ударом. Я начал завидовать ему. Его успехи, его уверенность в будущем — все это стало тяготить меня. Я начал резко реагировать на его критику в свой адрес, даже если она была конструктивной. Но однажды многое изменилось. Володька познакомил меня с одной дамой, владелицей литературного салона. И она устроила выставку моих скульптур. И не просто выставку, а выставку-продажу. Неожиданно выставка имела успех. Многие мои скульптуры были куплены, и я получил очень даже приличную сумму. Мной стали интересоваться, меня хвалили, и я начал получать заказы. Я даже не мог поверить, что это происходит со мной. Но я получил творческий заряд, и это вдохновило меня на дальнейшую работу. Я даже поверил в то, что у меня есть свой путь и он не менее важный, чем у Володьки. И к его высказываниям в свой адрес я стал относиться более терпимо. И мне даже показалось, что становлюсь «своим» в его компании.

Константин Коробейников замолчал, словно переводя дух. И я не торопила его.

— Но, Татьяна Александровна, — заговорил он снова, — нашу дружбу с Володькой можно сравнить с горками: то вниз, то вверх. Вскоре я опять стал чувствовать себя чужим в его компании. Это случилось, когда Володька привел на одну из вечеринок Катю. Тогда она еще была его девушкой. Вот тогда я снова почувствовал себя на втором плане. Он был по уши в нее влюблен, это было очевидно, это было видно невооруженным глазом. Другие девушки для него перестали существовать. Он смотрел на свою Катю как на богиню. А я… я снова остался в тени.

— Но послушайте, Константин Максимович, ведь мужская дружба и любовь к девушке — это же совершенно разные вещи. Разве Владимир Борисович дал вам каким-то образом понять, что вашей дружбе пришел конец из-за его девушки? — спросила я.

— Нет, все не так. — Константин покачал головой. — Катя — хорошая девушка, она сразу начала относиться ко мне с теплом, как к другу. Мы с ней даже как-то раз пересеклись где-то, уже не помню. И поговорили, да. Но вот в общих компаниях мы с Володькой стали общаться гораздо реже. Иногда случалось, что за весь вечер едва ли сказали друг другу пару ничего не значащих фраз. А другие… нет, я не могу сказать, что я никого не интересовал. Да, меня хлопали по плечу, спрашивали, что я еще наваял, но это было все, на этом их интерес ко мне пропадал. Они ведь все были из обеспеченных семей. Вы бы слышали, как они обсуждали курорты, на которых уже побывали и на которые только еще планировали съездить. Я же и представления не имел о том, что, оказывается, на земле есть места с такими экзотическими названиями. Да и обсуждали они, помимо отдыха, какие-то свои темы, ну или еще что-то о бизнесе и экономике. Собственно, это и было их будущее: ясное, запланированное и безоблачное. Сначала я хотел просто плюнуть на всех этих мажоров и какое-то время действительно перестал ходить к Володьке. Но потом понял, что и одиночество переносить совсем невыносимо. А потом в моей жизни появилась Лера. Это произошло на свадьбе Володьки. Собственно, Лера всегда была в его компании, но я с ней почти не общался. И я был очень удивлен, когда на свадебном торжестве она подсела ко мне и начала разговор. Лера говорила о том, что мы с Володькой дополняем друг друга: он активный и целеустремленный, а я — тихий и спокойный, сам в себе, как она выразилась. А я действительно сидел в ресторане в каком-то отрешенном состоянии, я почти не обращал внимания на шутки ведущего и выкрики уже хорошо набравшихся гостей. У меня тогда было совсем другое настроение. Мне просто хотелось уйти оттуда. Но сделать это я не мог: все-таки свадьба друга. Это значило бы совсем обрубить связи с Володькой. Ну или просто ухудшить отношения. И я просто забился в самый угол и сидел там, как сыч. И вот в этот момент со мной рядом появилась Лера. Она сначала спросила, почему я сижу в одиночестве, и предположила, что я такой грустный и нелюдимый оттого, что расстаюсь с другом. И тогда меня поразило, как точно она угадала мое настроение. Как точно определила причину моего состояния. Она еще что-то говорила о том, что нам необходимо остаться друзьями, что Володьке будет плохо без меня, что друг, то есть я, должен быть рядом, чтобы в трудную минуту было на кого положиться. Лера просто умоляла меня не прерывать связь с Володькой. Она все говорила и говорила о мужской дружбе, о том, как кардинально она отличается от женской, и еще что-то такое на эту же тему. Под конец нашего разговора Лера вырвала у меня обещание, что мы с Володькой будем дружить семьями и никогда не расстанемся. Сначала я не понимал, почему Лера так переживает за нашу дружбу. А она постепенно, но планомерно подводила меня к мысли, что нам с ней нужно жить вместе. Объясняла это тем, что я ведь такой неприспособленный в быту, а художник должен быть накормлен и напоен. Его не должны касаться и волновать такие приземленные вещи, как готовка и уборка. Его удел — это высокое искусство, творчество.

Константин Коробейников тяжело вздохнул.

— И потянулись наши с ней совместные дни. Сначала мне казалось, что это шанс на новую жизнь, что я наконец-то нашел кого-то, кто понимает меня. Но вскоре я снова начал думать, что меня все используют. Володька — для того, чтобы подчеркнуть свою значимость, самоутвердиться за мой счет, владельцы выставочных залов — выделить на моем фоне достоинства других скульпторов. Я чувствовал себя как декорация в чужом спектакле. Тогда, в такие минуты, нет, даже не минуты, а периоды я сидел в своей мастерской, как будто бы я был узник в заточении. Иногда я был готов убить всех!

Константин Коробейников даже изменился в лице после этих слов.

— Да, да, в голову приходили именно такие мысли. Кто-то ходит рядом и смотрит сквозь меня, как будто бы меня нет на этой земле. У кого-то жизнь в шоколаде, и им наплевать на меня. Я не понимал, почему так происходит. Почему я не могу быть просто собой и наслаждаться дружбой и отношениями? Я просто физически чувствовал, как меня сжимает эта неуверенность и как она сковывает меня. А я, Татьяна Александровна, не хотел быть просто фоном для других. Я хотел, чтобы меня ценили за то, кто я есть, а не за то, что могу дать другим. Иногда я чувствовал, что, возможно, я сам создал эти барьеры между собой и людьми. В общем, я не знал, как справиться с этими чувствами, со всем этим, и это было очень тяжело.

— Константин Максимович, я не психолог, но, по моему мнению, человек может себя чувствовать неуверенно, если вокруг него находятся люди, которые успешнее его. Просто важно все время напоминать себе, что ты ценен сам по себе, что твои достижения не являются фоном для других, — сказала я.

— Я все понимаю, Татьяна Александровна, но… однажды у нас с Лерой произошел скандал, когда нужно было идти в ресторан на банкет по случаю дня рождения Володьки. Я сказал Лере, что не пойду, что не в том настроении, чтобы сидеть и улыбаться гостям. А Лера кричала, что так нельзя, что так с друзьями не поступают, что мы дружим с ним со школы и все в таком духе. Она настаивала на том, что для нее важно быть с Катей, ведь они с ней близкие подруги. Меня это вывело из себя. Я сказал, что если для нее так архиважно быть вместе с Катей, то пусть тогда идет в ресторан одна, а меня оставит в покое. Что тут началось! Лерка совсем разъярилась и начала кричать, что я неблагодарный, что Володька столько раз подыскивал мне работу, что, если бы не он… Татьяна Александровна, поверите ли, но в тот момент я почувствовал себя совсем ничтожным, — признался Константин.

Коробейников посмотрел на меня, и я увидела боль в его глазах.

— Оказывается, все, что я делал, вся моя работа, мои умения — все это было ни при чем, все как бы осталось за кадром. Во всем Лера видела заслугу Володьки. Получается, что это он создавал статуи, иллюстрировал журналы. А я просто оставался где-то сбоку?

Константин замолчал на секунду. Видимо, для того, чтобы собраться с мыслями, а потом продолжил:

— Так что же получается-то, черт возьми? Я что же, получается, просто призрак, который следует за Володькой? Все эти годы я думал, что могу что-то создать, что могу быть кем-то, но оказалось, что это не имеет ровным счетом никакого значения. Я не могу найти свое место в жизни, вот что это получается. Все это я высказал Лерке, и она тут же начала извиняться. Ну, такой сценарий у нас был не в первый раз, так что я к этому уже привык. Сначала она выведет меня из равновесия, а потом начинает оправдываться, уверять, что я все не так понял. Ага, как бы не так! Вот и в тот раз она поспешила извиняться, у нее даже голос изменился, он стал более мягким и с оттенком вины. «Костенька, прости, но я совсем не это имела в виду, — пела она, — я полюбила тебя именно за то, что ты есть, потому что разглядела в тебе то, чего не видят другие. Ты талантлив, и я верю в тебя». Потом она начала говорить, что я ошибаюсь, если думаю, что Володька мною пренебрегает, что на самом деле он просто сильно занят, и, конечно же, ему приятно со мной общаться. Он ценит нашу дружбу, и она это тоже ценит. Под конец своей речи Лера даже сказала, что я не должен сравнивать себя с Володькой, что у каждого из нас свой путь, что я уникален и что мои работы говорят сами за себя. В общем, она наговорила с три короба, и все это было сделано только с одной целью — вытащить меня в ресторан на банкет. И ей это удалось, ей всегда удается настоять на своем.

Константин печальным и каким-то обреченным взглядом посмотрел вдаль.

— Когда мы с Лерой приехали в ресторан, гости уже собрались, и в зале царила оживленная атмосфера. Люди смеялись, шутили, что-то рассказывали и поднимали бокалы за здоровье именинника. Володька заметил нас и с улыбкой на лице поднялся нам навстречу. Он был, как всегда, уверенный в себе и харизматичный. Потом он громко сказал: «Друзья, позвольте представить вам моего старинного школьного друга Константина». И это были те самые слова, которые я так долго ждал. После этих слов я забыл все свои тайные обиды и недовольство нашими отношениями. Мне стало так тепло на душе. В этот момент я понял, что дружба с Володькой все еще имеет значение, и это придало мне силы. Я сидел за столом, вспоминал школьные годы и думал о том, что мне крупно повезло, что моим другом стал именно Володька. Он был всегда на шаг впереди, знал, что хочет в жизни, и не боялся идти к своей цели. Четвертушкин всегда отличался независимостью от чужого мнения, он никогда ни у кого не шел на поводу. И еще Володька никогда не показывал своего превосходства — ни в отношениях со мной, ни с одноклассниками. Знаете, Татьяна Александровна, еще в школьные годы у меня нет-нет да и возникал вопрос: почему Володька решил дружить со мной? Но ответа я не находил, а потом и вовсе перестал думать на эту тему. А в ресторане, когда я увидел его таким успешным, я понял, что он действительно стал тем, кем мечтал стать. И те сомнения насчет нашей с ним дружбы, которые одолевали меня дома и из-за которых я так не хотел ехать в ресторан, вдруг разом исчезли, покинули меня. Четвертушкин пошел мне навстречу, мы обнялись, и в душе у меня наступила гармония. А потом Володька улыбнулся Лере, они соприкоснулись щеками в дружеском поцелуе, Катя подошла ко мне, но Лера тут же обняла ее, и они сразу же наговорили друг другу кучу дамских комплиментов по поводу внешнего вида. Праздник продолжался, начались танцы, Лера пригласила Володьку на правах жены лучшего друга, а Катя села рядом со мной. Она начала спрашивать о моих делах, о творческих планах, о том, когда будет следующая выставка, посетовала на то, что мы давно не виделись, спросила, почему я так редко у них бываю. Я отвечал, что выставка планируется в следующем месяце, что много работы, что я много времени провожу в мастерской и иногда просто нет сил, чтобы прийти в гости. Катя со своей очаровательной улыбкой сказала, что они с Володькой поддерживают меня, и пожелала новых успехов. Катя… Знаете, Татьяна Александровна, мне просто не верится, что ее больше нет с нами, она была такой светлой. Простите, я выйду, покурю.

Константин Коробейников вышел, а я начала размышлять над словами Константина о Лере и дружбе их семьи с Владимиром Четвертушкиным. Что на самом деле стояло за настойчивостью Валерии поддерживать эту дружбу? Константин говорил о том, что Валерия умоляла его не бросать Владимира. Это было как-то странно, какие же у нее были мотивы? Может быть, все дело в отношении Валерии к Екатерине? По словам Константина, Валерия считала Екатерину своей подругой, то есть чувства, которые она питала к жене лучшего друга своего сожителя, или гражданского мужа, должны были быть самые доброжелательные. Но так ли это?

В это время я заметила промелькнувшее зеленое платье. «Это ведь Кристина, подруга Валерии», — подумала я. Я подошла к женщине.

— Простите, вы ведь Кристина? — вопросительным тоном произнесла я и на всякий случай уточнила: — Подруга Валерии Викторовны Шелуховской?

— Ну до замужества Лерка была Радараевой, — ответила женщина с собранными в небрежный пучок светло-русыми волосами. — А так — да, все верно.

Я еще раз полюбовалась на ее платье изумрудного цвета, которое обтягивало ее стройную фигуру, как вторая кожа. Я тут же подумала, что на ее фоне Валерия выглядит как торговка с базара в своих тряпках явно из секонд-хенда. К тому же Кристина отличалась еще и ухоженностью кожи, чего при всем желании нельзя было сказать о Валерии.

— Как вам выставка? — спросила Кристина.

— Да, впечатляет, — обобщенно ответила я, пытаясь перейти к интересующему меня разговору.

Однако Кристина начала задавать вопросы, впрочем, тут же сама на них отвечая.

— Видите вон ту инсталляцию? — Кристина указала на творение, которое, по мнению ее же подруги Валерии, напоминало взрыв на макаронной фабрике. — Это про хрупкость человеческих связей, — начала Кристина, оживленно жестикулируя. — Посмотрите, как стекло переплетается с металлом. Это как отношения: вроде бы крепкие, но стоит чуть сильнее нажать, и все разлетается на осколки.

— Очень глубокое наблюдение, Кристина, и такое же впечатляющее сравнение, — заметила я.

— А взгляните теперь вон на ту картину. — Кристина кивнула в сторону картины с красными мазками. — В ней художник хотел передать страсть, но такую, которая… ну, не всегда видна на поверхности.

— Страсть, скрытая от глаз? — предположила я.

— О! Точно! Вы попали в самую точку! Вы тоже искусствовед? — Кристина посмотрела на меня.

— Нет, я частный детектив. Расследую убийство Екатерины Четвертушкиной. Это супруга школьного друга Константина Коробейникова, мужа Валерии. — Я четко назвала все родственные и дружеские связи. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов, Кристина… — Я сделала паузу.

— Просто Кристина, — ответила женщина и добавила: — Я считаю все отчества пустой формальностью. Почему-то во всем мире, кроме России, прекрасно обходятся без них.

— Видимо, традиция, — заметила я.

— Согласна с вами, — кивнула Кристина. — Так какие вопросы вы хотели мне задать?

— Как я уже сказала, я в настоящее время расследую убийство Екатерины Четвертушкиной, супруги Владимира Четвертушкина, друга семьи Константина и Валерии. Не говорила ли вам Валерия что-нибудь об этой трагедии? Может быть, она высказывала какие-то свои предположения? Или же, возможно, ей были известны какие-то факты, которые могли бы пролить свет на это преступление? — спросила я.

Кристина покачала головой:

— Вы знаете, Татьяна Александровна, нет. Ничего такого не было, я имею в виду, не было разговора на эту тему. Валерия, как всегда, держит все свои мысли и соображения при себе. Она не любит обсуждать личные дела, — ответила Кристина.

— Да, понимаю. В таком случае расскажите мне о Валерии, — попросила я. — Вы ведь с ней дружите, не так ли? Во всяком случае, Константин назвал вас ее подругой.

— Константин… — Кристина усмехнулась. — Да, мы с Лерой учились в одном классе, вот как Владимир Четвертушкин и Константин Коробейников. После окончания школы мы встречались с ней время от времени, но настоящей дружбой наши отношения вряд ли можно назвать. Скорее, у нас с ней просто приятельские отношения. Да, мы с Лерой приятельницы, — ответила Кристина. — Вы знаете, я всегда считала Леру независимой и сильной. И когда я узнала об их отношениях с Константином, я была удивлена. Очень удивлена.

— Но почему? Что вас так удивило? — теперь уже удивилась я.

— Так ведь Лера была безумно влюблена во Владимира. А он взял и женился на Екатерине, — объяснила Кристина.

— Подождите, Кристина, о каком Владимире вы говорите? — уточнила я.

— Как о каком? О Владимире Четвертушкине, друге Константина, с которым стала жить и до сих пор живет Лера, — объяснила Кристина. — Вообще-то, я Константина не очень хорошо знаю. Точнее сказать, совсем не знаю. Просто мы пару раз встретились как-то в компании Владимира Четвертушкина, — продолжила она. — Но на мой взгляд, Константин Лерке подходит больше. Владимир — он из обеспеченной семьи, Екатерина тоже. Вот они — настоящая пара, и по материальному положению, и по культурному уровню. А Лерка — она простоватая, что ни говори, хотя и крепкая. Но вот помешана она была на Владимире очень сильно. Она даже пыталась покончить с собой, вены себе резала, но ее успели спасти.

«Вот это да! Вот это новость!» — подумала я.

— Неужели даже до этого дело дошло? — переспросила я.

— Да, представьте себе. Потом Лерка выскочила замуж за одного типа. Даже не знаю, зачем она это сделала, ведь было ясно, что у них ничего не получится. Может быть, она хотела таким образом забыть Владимира, не знаю. — Кристина пожала плечами. — Однако очень быстро Лерка разошлась, но оставила почему-то фамилию бывшего мужа. А потом сошлась с Константином.

— А что вы знаете про совместную жизнь Валерии и Константина? — спросила я.

— Практически ничего. Я же говорю, что Лерка не любит распространяться о своей личной жизни. Ну и о семейной тоже. Но если вы хотите знать мое мнение, то Константин подходит Лерке гораздо больше, чем Владимир. Скорее всего, Лерка смогла излечиться от своей роковой страсти по этому Четвертушкину. Она даже отзываться о нем стала прохладно, ну так, знаете, как-то небрежно, как будто он для нее не имеет никакого значения, — сказала Кристина.

«Странно, что Валерия, которая когда-то была готова на все ради Владимира Четвертушкина, теперь изменила свое мнение о нем, — подумала я. — Куда же делась ее безумная к нему страсть? А что, если Валерия просто скрывает свои былые чувства под маской пренебрежения, а на самом деле они никуда не делись. Они просто трансформировались. Любовь превратилась в ненависть».

Я снова решила на время стать «Валерией», как в свое время «Елизаветой», любовницей Владимира Четвертушкина.

Итак, я Валерия. Я — боевая баба, точнее даже, бой-баба. Я привыкла всего добиваться сама и пробиваться в жизни своими силами. Мне чужды сантименты и слезы с соплями. Мой сожитель — третьеразрядный малоизвестный скульптор, каких миллионы. Денег он почти не зарабатывает, но с ним можно выйти в люди. К тому же он изредка выставляет свои скульптуры, и я чувствую себя если и не дамой из высшего света, то, по крайней мере, приобщенной к миру богемы. Опять же не стыдно перед бывшими одноклассниками и перед нынешними знакомыми. Кристинке при случае могу нос утереть. А то чувствует себя эдакой неприступной матроной, смотрит свысока, как будто напрочь забыла школьные годы, когда мы с ней дружили. Впрочем, черт с ней, с этой Кристинкой. Тут поважнее дела есть. И да, этот Владимир, Володя, Володечка, которого я теперь ненавижу. Почему он женился на этой Катьке? Зачем? И откуда он ее выкопал только? Никто не знает. Она просто однажды появилась в нашей компании, и все! Володечка перестал обращать внимание на других. И что он только в ней нашел, в этой Катьке? Тоже мне, королевишна! Да при ее деньгах я бы еще и почище красоткой стала, чем она. Да, я была влюблена в Володьку, но потом сошлась с его дружком. А для чего? А чтоб поближе к нему, к Володьке, держаться. Чтоб он понял, что не на Катьке ему нужно было жениться, нет, не на ней. Ошибся он с этой женитьбой, ой как ошибся. Понял это, когда я с ним переспала…

Я на минуту выпала из образа Валерии, нужно еще убедиться в том, что и Валерия, как и Елизавета, была любовницей Владимира Четвертушкина. Ладно, перевоплощаемся снова в Валерию.

Итак, на чем я остановилась. Ах да. Переспала я, значит, с Володькой. Но мне этого мало. Да, мало! Катька мешается. Надо бы убрать ее куда подальше. А лучше всего убить, избавиться от нее навсегда. Убить и забыть. Ух, как она мне надоела, как много ненависти у меня к ней накопилось! Мне же каждый раз при встрече с ней приходится притворяться — целоваться-обниматься, тьфу! Значит, убить. Но как? Если профессионала нанимать, то это дорого будет. А если не киллера настоящего, а, скажем, кого попроще? Ну вот того, кто отсидел и на волю откинулся? Дешевле же выйдет? Однозначно! Ох, нет, не то опять. Уголовники, они же такие… Шантажировать потом будут, скажут: плати, а то сдадим полиции. Черт с ними, и с киллерами, и с уголовниками, сама все сделаю. Поговорю с кем надо, есть у меня на примете один такой человечек, переделкой оружия занимается. Из травматического в боевой. Я же с близкого расстояния стрелять-то буду, не промахнусь, с гадиной этой покончу раз и навсегда. Пусть заодно и глушитель сварганит, чтоб не слышно было. Потренируюсь где-нибудь в лесу, да и с богом!

Я остановилась. Да, а вот то, что Валерия не имеет алиби, это тоже плюсик в копилку ее причастности к убийству Екатерины Четвертушкиной. Ведь если любовница Владимира Четвертушкина — Елизавета Солодовникова — имела алиби в виде отметки в журнале, в который записываются часы прихода и ухода в клубе, то что может представить Валерия? Ну, в принципе, она может сослаться на парочку своих знакомых, которых заранее подговорит подтвердить то, что она, скажем, была с ними в торговом центре или где-то еще.

Нет, в отличие от Елизаветы, которая вряд ли видела Екатерину хотя бы раз, Валерия имела возможность наблюдать за распорядком дня семьи Четвертушкиных и Екатерины лично. Причем не привлекая лишнего внимания, ведь она была вхожа в этот дом. Наверняка Валерия знала, что от Четвертушкиных ушла домработница Алевтина Тимошенкова.

Теперь, когда я узнала от Кристины, что Валерия была безумно влюблена во Владимира Четвертушкина, мне стало понятно, почему она настаивала на том, чтобы после женитьбы Владимира Константин продолжал с ним общение. Ведь если Валерия была одержима Владимиром, то появление Екатерины вызвало в ней бешеную злобу. Екатерина забрала у нее то, что она привыкла считать своим, — Владимира. И это объясняет, почему Валерия во что бы то ни стало так настойчиво пыталась сохранить дружбу Владимира и Константина. Она хотела, чтобы Константин оставался рядом с Четвертушкиным — ведь только так она могла сохранить связь с Владимиром, бывать у него дома, видеть его. Пусть даже и ценой того, что ей приходилось терпеть рядом с ним Екатерину и притворяться ее лучшей подругой.

Да, одержимость может привести к крайним действиям. И такое уже произошло, ведь Валерия, по словам Кристины, уже пыталась свести счеты с жизнью. Но что, если и сейчас Валерия готова к радикальным мерам? Теперь, когда она покончила с Екатериной, что ей мешает свести счеты и с некогда любимым ею Владимиром? Валерия явно нездорова. Ведь не может адекватный человек решиться на суицид.

Кроме того, Константин тоже часто упоминал о том, что он готов убить. Да, они друг друга стоят, Валерия и Константин. Мне тут же в голову пришла мысль, что Константин тоже мог убить Екатерину. Убить из чувства зависти к успешному и богатому Владимиру Четвертушкину. Чтобы сделать ему больно. Да, вот такая вот больная логика больного человека.

Кстати, что там мне говорила по этому поводу Валерия, когда просила не подозревать Константина в убийстве Екатерины? Что убивают самого друга, которому завидуют, а не его супругу.

А может быть, они обсуждали это убийство? Эта парочка ненормальных, одна одержима другом сожителя, а сожитель завидует черной завистью школьному другу. Возможно, что первый идею убийства подал Константин, и он хотел убить именно Владимира. Но хитрая Валерия не просто с ним согласилась, но и предложила свой план: убить Екатерину, объяснив Константину, что это будет гораздо больнее для Владимира, поскольку удар придется по его личной жизни.

К тому же Валерия Шелуховская не раз и не два бывала в поселке. Так что для жителей она не является посторонней, наверняка ее многие запомнили и даже и предположить не могли, что она убийца.

Но если эти мои предположения верны, то Владимир Четвертушкин сейчас находится в смертельной опасности. Ведь эта ненормальная парочка способна на все. Необходимо сейчас же поехать к Владимиру.

Я села в машину, завела мотор и поехала в коттеджный поселок. К счастью, пробки были только в черте города, а дальше дорога была свободная, так что доехала я довольно быстро. Нажав на переговорное устройство на створке ворот, я приготовилась ждать. И ждать мне пришлось довольно долго. Но вот в динамике послышался какой-то скрип.

— Кто там? — спросил Владимир Четвертушкин.

— Это Татьяна Александровна, Владимир Борисович. Откройте, пожалуйста, нам необходимо поговорить, — сказала я.

Войдя в коттедж, я увидела в гостиной сидящую на диване Валерию Шелуховскую.

— О, Татьяна Александровна, — протянула Валерия, изумленно глядя на меня. — А… что вы тут делаете?

— Точно такой же вопрос я могу задать и вам, Валерия Викторовна, — парировала я. — Что-то мы часто стали с вами сталкиваться: в художественной галерее, например. Вы не находите это довольно… необычным?

— А что тут необычного? — Шелуховская нервно передернула плечами. — В художественной галерее я была вместе со своим мужем, он, как вам известно, скульптор, так что наше появление там вполне оправданно и объяснимо. Кроме того, мы с Костей дружим с семьей Четвертушкиных. Надеюсь, что и этот факт вам тоже известен.

— Конечно, известен, Валерия Викторовна, не нужно так нервничать, — спокойным тоном сказала я.

— А кто нервничает-то? — Шелуховская засмеялась искусственным смехом.

«Валерия Шелуховская уже сориентировалась в обстановке и придумала правдоподобное объяснение, почему она находится здесь, в коттедже», — подумала я.

— Я просто пришла поддержать Володю. Как друга. Ведь ему так тяжело после потери Кати, — сказала Валерия. — Он нуждается во внимании и утешении. Хотя о чем я говорю и с кем. Разве частный сыщик может понять состояние человека, который лишился самого дорогого? Любимой жены, подруги, матери своего сына.

— Вы действительно считаете, что это хорошая идея? Владимир Борисович на самом деле переживает сейчас трудные времена, и ему нужно личное пространство, нужно побыть одному, — сказала я.

— Да, у Володи трагедия. Это я понимаю. Но разве ему не лучше находиться сейчас рядом с теми, кто может его поддержать? — продолжала настаивать на своем Валерия. — К тому же вы ведь тоже пришли к Володе, ведь так? Тогда зачем же говорить, что ему нужно пространство, когда вы сами его занимаете?

Считая, что таким своим высказыванием она меня уела, Шелуховская торжествующим взглядом посмотрела на меня.

— Валерия Викторовна, я пришла к Владимиру Борисовичу для того, чтобы поговорить. Вы ведь в курсе, что я занимаюсь расследованием убийства Екатерины Федоровны и ищу преступника?

— Ну допустим. Но вы же сейчас будете его допрашивать, ведь будете же? А Володя просто не выдержит! — пафосно закончила Шелуховская.

— Лера, не преувеличивай, — вмешался в наш диалог Владимир Четвертушкин. — Со мной все… в общем, я в порядке.

— Оно и видно, в каком ты порядке, Володя.

Валерия положила руку ему на плечо, Владимир тут же ее снял.

— Лера, не нужно усложнять. Я действительно хочу побыть в тишине и один. Так что ты иди, — сказал Четвертушкин.

— Но сейчас ты не сможешь побыть в тишине, ведь Татьяна Александровна начнет мучить тебя своими вопросами!

Валерия даже не сдвинулась с места, она явно не хотела покидать коттедж и Владимира.

— Лера, ты что, не понимаешь? Татьяна Александровна специально приехала для того, чтобы обсудить ряд вопросов. Ведь так, Татьяна Александровна?

Владимир Четвертушкин посмотрел на меня.

— Совершенно верно, Владимир Борисович, — подтвердила я.

— Так что, Лера, передавай привет Косте, — сказал Четвертушкин.

— Володя, я могу сейчас пойти на кухню и что-нибудь приготовить. Ты ведь наверняка голодный и…

— Лера, пойдем, я провожу тебя, — решительным тоном сказал Владимир Четвертушкин.

Валерия очень неохотно направилась к выходу из коттеджа. Она то и дело оглядывалась назад и окидывала меня очень враждебным, просто уничижительным взглядом. Проводив Валерию Шелуховскую, Владимир вернулся в гостиную.

— Татьяна Александровна, о чем вы хотели со мной поговорить? Есть ли новости? — спросил Четвертушкин.

— Да, новости есть, Владимир Борисович, — кивнула я.

— Что, нашли убийцу Кати?

— Почти.

— Что значит «почти»? Вы говорите какими-то загадками, Татьяна Александровна. Убийца или найден, или нет.

— Не все так однозначно, Владимир Борисович, — покачала я головой.

— Но тогда все это лишь пустые слова, — поникшим тоном проговорил Владимир Четвертушкин. — И вообще, слабое утешение.

— Дело в том, что я пока не могу раскрыть вам все нюансы, это будет преждевременно и может спугнуть преступника. Но работа проделана большая. Ведь похищенные ювелирные украшения Екатерины Федоровны найдены. И убийца вашей жены тоже будет найден. Надеюсь, что это дело ближайших нескольких дней. А по поводу того, что вы назвали утешением… Скажите, а вот Валерия Викторовна, она часто приходит к вам? С утешением? — спросила я.

— Лера? Ну зачем вы перебираете грязное белье? И ищете там, где… В общем, все это мелочи, — напряженным голосом проговорил Владимир Четвертушкин.

— Владимир Борисович, я ищу убийцу вашей жены, поэтому знать все мелочи — это моя обязанность, — строгим тоном объяснила я.

— Обязанность, обязанность… Да никто никому ничего не обязан, Татьяна Александровна, все было по согласию, а не по обязанности, — довольно резко сказал Владимир Четвертушкин.

— Простите, не поняла. Вы что сейчас имели в виду, Владимир Борисович? — уточнила я.

— Как что? Вас же интересует, сплю ли я с женой лучшего друга? Не так ли? Ну, наши отношения с Валерией? Я прав? Так вот я вам отвечу: да, сплю. И исключительно по-дружески. Ну или как друг своего единственного школьного друга. Вот ведь какой каламбур!

Владимир Четвертушкин, конечно, паясничал, но за этой клоунадой я почувствовала боль и гнев.

— Значит, Валерия Шелуховская является вашей любовницей, — констатировала я.

Да, именно констатировала, а не спрашивала, ведь Владимир Четвертушкин сам только что прямо сказал об этом.

— Все-таки Лера была права, — снова покачав головой, заметил Владимир Четвертушкин.

— В чем она была права?

— Да в том, что частный детектив заточен на поиск преступника. А сама жизнь со всеми ее нюансами и полутонами его не интересует. Вы считаете, что если кто-то с кем-то спит, то они однозначно становятся любовниками? Что если кто-то из этих двоих состоит в браке, то он изменяет своей второй половинке?

«Ну вот, как я и предполагала в самом начале разговора с Четвертушкиным, когда я в первый раз приехала в коттедж, мужчины вообще, а Владимир Четвертушкин в частности, не считают изменой наличие любовницы. Типа если изменять телом, а не душой, то это не считается предательством и изменой», — подумала я.

— Владимир Борисович, давайте сейчас не будем дискутировать на тему «Что такое супружеская измена и с чем ее едят». Вы лучше просто скажите, эти отношения между вами и Валерией Викторовной, как долго они длятся? — прямо спросила я.

— Да я ведь уже сказал! Мы с Леркой переспали! В количестве одного раза. Больше не смог. Не смог вынести эту мерзость! — выпалил Владимир Четвертушкин. — Это было так мерзко: переспать с гражданской женой лучшего друга. Впрочем, разве можно Лерку назвать женой? Даже гражданской. Она же просто расчетливая и амбициозная стерва, которая точно знает, что хочет от жизни. Мастер манипуляций и психологического давления, виртуозно умеет играть на мужских слабостях и превращаться в жертву, когда это выгодно. Наглая и провокационная особа, которая не признает границ и чужих чувств. Вот она подходит мягко, как кошка, осторожно кладет руки на плечи и начинает мяукать: «Ты так много работаешь, ты так напряжен. Нужно же иногда расслабляться…» Похотливая кошка…

«Убийственная характеристика, — подумала я. — Так вот ты какая, Валерия Радараева-Шелуховская».

— Вы нарисовали просто монстра, а не женщину, Владимир Борисович, — сказала я.

— А она и есть монстр. Вот Катя… она была для меня всем. Она поддерживала, поощряла, вдохновляла, в конце концов. Катя всегда была рядом со мной, я все время ощущал ее присутствие, даже когда она уезжала. Она понимала меня так, как даже я не понимал себя. Она всегда была рядом. А когда я решил сменить профессию и стать психологом, Катя тут же поддержала меня в этом моем начинании. Она даже сама решила пройти курсы, чтобы понимать мое устремление. В общем, я не могу передать всех этих граней, передать, кем была для меня моя Катя. А я привык к тому, что она всегда рядом. Я воспринимал ее присутствие, ее теплоту, ее заботу, которой она меня окружила и в которой я буквально купался, как будто это было нечто само собой разумеющееся. Как будто бы так и должно быть. И я перестал это ценить. И меня стало кидать из стороны в сторону. Появились любовницы, которым нужны были только дорогие подарки и поездки на фешенебельные курорты. А тут и Лерка подвернулась. Хотя как подвернулась? Она просто предложила себя. Вот ей как раз и не нужны были курорты и подарки. Дешевка! — последнее слово Владимир Четвертушкин буквально выплюнул с презрением. — И хотя это было всего один раз, я потом долго не мог смотреть Косте в глаза. Ведь я предал его. И предал свою Катю.

Я посмотрела на Четвертушкина. Его лицо было искажено. Владимир выглядел не только потерянным. Он, как мне показалось, был просто разорван этой болью.

— Татьяна Александровна, прошу вас, умоляю, найдите убийцу моей Кати. Найдите того, кто это сделал.

Владимир Четвертушкин посмотрел на меня.

— А вам станет от этого легче, Владимир Борисович? Ведь Екатерины Федоровны больше нет, школьному другу вы не можете смотреть в глаза, о Валерии, его гражданской жене, вы вспоминаете не иначе, как о похотливой бабе. Убийца вашей жены, безусловно, будет найден. И он ответит за свое преступление. Но как вы будете дальше жить с таким грузом на душе?

— Не знаю, Татьяна Александровна, не знаю. Я же говорю, что Кати больше нет, остался один Костя. А я… Черт бы ее побрал! Единственный друг… А вы знаете, я ведь только сейчас осознал свою вину перед Костей, — сказал Владимир Четвертушкин.

— Это вы сейчас говорите о том, что случилось между вами и Валерией? — уточнила я.

— Да пропади она пропадом, эта Валерия! — взорвался Четвертушкин. — Я о Косте сейчас говорю. Вот почему я не помог ему сразу после того, как мы окончили школу? Надо мне было взять его за шиворот и притащить силой хотя бы в художественное училище. С первого раза не поступил, значит, нужно было пытаться еще раз, и еще. Какой же я друг, если оставил его на произвол судьбы?

— Каждый сам выбирает свою судьбу, Владимир Борисович, — заметила я.

— Но я мог ему помочь, — упрямо твердил свое Четвертушкин. — Однако я занимался только собой, своими амбициями. Сам-то я аж две специальности получил. Правда, со мной была Катя. А с Костей была эта… А теперь ничего нельзя исправить, поезд уже ушел. Кати нет, друга тоже, считайте, нет. Какой же я идиот! Вульгарная баба! С чем же ее сравнить? С глянцевым батоном из супермаркета — красивый, мягкий, но хрен знает из чего сделан. Жрешь, а он не насыщает. И на ощупь он липкий…

Голос Владимира Четвертушкина стал тихим и полным отчаяния.

— Как я вообще мог влипнуть в такое дерьмо? Вы знаете, Татьяна Александровна, я только сейчас понял, зачем Лерка таскалась на тренинги с моим участием, она ведь старалась не упускать меня из виду даже на самое короткое время. А как она себя вела! На семейных расстановках, например, устраивала истерики на ровном месте. Вот «заместитель» ведет себя спокойно, а Валерия буквально бьется в истерике. И сразу видна вся ее фальшь…

— Владимир Борисович, вот вы просите, умоляете меня найти убийцу вашей жены, но вы ведь не прикладываете к этому никаких усилий, — сказала я.

— А что я делаю, по-вашему, не так?

Владимир Четвертушкин удивленно посмотрел на меня.

— Вы не говорите всей правды, — ответила я.

— Помилуйте, Татьяна Александровна, как это я не говорю всей правды? Я ведь только что рассказал вам все про Валерию. Все как на духу, — обиженным тоном проговорил Четвертушкин.

— Как на духу, говорите? Ну допустим. По поводу Валерии — может быть. А как быть с Елизаветой? С Елизаветой Солодовниковой? С ней ведь у вас тоже была любовная связь. И была она не один раз, как с Валерией. Я ведь еще при первой нашей с вами встрече спросила насчет отношений на стороне. Помните? А вы скрыли от меня Елизавету, почему? — спросила я.

— Просто… не хотел, чтобы об этом знали. Елизавета появилась в моей жизни примерно с год назад. Я очень не хотел, чтобы Катя об этом узнала, — опустив голову, ответил Владимир Четвертушкин.

— А вы уверены в том, что Екатерина Федоровна не знала о ваших любовных похождениях на стороне? Уверены в том, что ваша жена не знала про Елизавету? — допытывалась я.

— Да откуда же Катя могла о ней узнать? — пожал плечами Владимир Четвертушкин.

— А что, разве Елизавета не могла приехать к вам в коттедж и рассказать Екатерине Федоровне обо всем? — задала я новый вопрос.

— Но зачем ей это делать? — совершенно искренним, удивленным тоном спросил Четвертушкин.

— Да хотя бы из тщеславия, из вредности, из мести. Из желания сделать больно. Возможно, Елизавета Солодовникова планировала выйти за вас замуж. Неужели вы думаете, что любовницы довольны таким своим положением? Нет, вряд ли Елизавета рассчитывала долго ходить в таком статусе. Нередко бывает так, что любовница сама приходит к законной жене и рассказывает ей о том, что у ее мужа на стороне есть еще одна женщина. В результате, если официальная супруга — гордая и самодостаточная женщина, она просто выгоняет изменщика и разводится с ним. Кстати, а вы обещали Елизавете Солодовниковой развестись с женой и жениться на ней? — спросила я.

— Да никогда! — воскликнул Владимир Четвертушкин..

— А ведь Елизавета могла прийти к Екатерине Федоровне, — снова повторила я.

— Но почему вы так думаете? — спросил Владимир Четвертушкин.

— Видите ли, Владимир Борисович, я встретилась с подругой вашей жены — с Региной Колесниковой, — и она рассказала, что не так давно Екатерина Федоровна как-то в разговоре призналась, что испытывает враждебные чувства. Но к кому именно, она не сказала. Так вот, я и подумала, что этим человеком могла быть Елизавета, ваша любовница, — объяснила я.

— Нет, я так не думаю. Я знаю Катю, она не стала бы молчать и рассказала бы мне… о встрече с Елизаветой, если бы такая была, — сказал Владимир Четвертушкин.

— А могла ли Екатерина Федоровна питать неприязнь к Валерии? — спросила я. — И уж простите за интимный вопрос, но где произошел тот ваш один-единственный раз с Валерией? Здесь, в коттедже?

Владимир Четвертушкин промолчал, и это его молчание было красноречивее всяких слов. А я подумала о том, что можно было и не спрашивать психолога о месте встречи с гражданской женой его лучшего друга. И так понятно, что где им еще встречаться? Не в квартире же Валерии и Константина. К тому же это ведь Валерия донимала Владимира Четвертушкина своим вниманием, а не наоборот.

— Она и сегодня приходила… за этим самым… — глухим голосом проговорил Владимир Четвертушкин.

«У нее что же, совсем нет никаких понятий? — подумала я. — В такой момент…»

— …Под предлогом утешения, — закончил фразу Владимир Четвертушкин. — Я сказал ей, чтобы она оставила меня в покое. Но она слов, похоже, не понимает, — бесцветным голосом продолжал Четвертушкин. — Если бы вы не пришли…

«Ну не изнасиловала бы она тебя, эта нимфоманка Валерия, хотя как знать…» — подумала я.

— У меня никого не осталось, ни жены, ни друга…

— Нет друга? То есть Константин Коробейников вам, Владимир Борисович, больше не друг? — спросила я.

— Костик? Ну конечно же, Костик мне друг. Он все тот же друг, каким был в школе и после ее окончания. Просто… жизнь — это такая штука. Она меняется, и мы меняемся вместе с нею. Вот прошли школьные годы, у каждого появилась семья, а вместе с ней — свои заботы. Но в нашей с Костей дружбе ничего не изменилось. Да, не изменилось. А что, собственно, могло измениться? Я всегда поддерживал Костю, его творчество, ходил на все его выставки, помогал их устраивать. Да мало ли что я делал для своего школьного друга! Мы бывали друг у друга в гостях, я всегда был рад приходу Кости в наш дом. Нет, конечно же, Костя был и остался моим другом, какие тут могут быть сомнения?

«Странно, но сейчас Владимир Четвертушкин как будто бы кается, что ли, — подумала я. — Какие-то непонятные оправдания: „Я всегда поддерживал его“, „Я делал то, я делал это“».

— Владимир Борисович, а вы давно разговаривали с Константином Максимовичем просто по душам? Я сейчас имею в виду не материальную сторону его жизни, а именно духовную. Он, на мой взгляд, погрузился в какой-то вымышленный, ирреальный мир. И живет в нем, — сказала я.

И вновь Владимир Четвертушкин промолчал.

— Владимир Борисович, хотите правду? Ведь Валерия все время пыталась быть рядом с вами, она к этому стремилась всеми силами. Она мечтала вас завоевать, хотя… Правильнее, наверное, было бы сказать — завладеть. А что касается Константина Максимовича, то вы ведь, скорее всего, думали, что у вас имеется старый, проверенный временем друг. Как же, ведь эта дружба еще со школьной скамьи. Он приходит к вам в гости вместе со своей гражданской женой. Но на самом деле Константин Максимович от вас отдалился, причем довольно давно. У него депрессия, у него комплексы. А Валерия Викторовна не обращает на это никакого внимания. Она буквально силой тащит его к вам. И делает она это для того, чтобы создать вид, что вы все еще с ним друзья. Но это только видимость дружбы, — сказала я. — И вот что еще. Я предлагаю вам собрать все необходимое на пару дней, сесть ко мне в машину, и я отвезу вас в гостиницу. Поживете там… на всякий случай.

— С чего это? — удивился Четвертушкин. — Мне есть кого или чего опасаться?

— Возможно, — неопределенно взмахнула я рукой. — Я встала на след преступника, это я вам точно могу сказать. Вы — наиболее близкий к жертве человек. Какими бы мотивами ни руководствовался убийца, он может, поверьте мне, может, — жестко повторила я, — перенести свои эмоции и на вашу личность. Так что помогите мне, пожалуйста, — поедемте со мной.

Помолчав, мужчина неуверенно кивнул:

— Ну хорошо. Пару дней в гостинице я, пожалуй, пережить смогу.

После чего я отвезла его в одну из центральных гостиниц, напоследок попросила не выходить лишний раз из здания и держать телефон при себе, а в случае чего — звонить мне. И поехала по делам. Мне хотелось поговорить с Владимиром Кирьяновым и поделиться с ним своими соображениями о причастности Валерии Шелуховской к убийству Екатерины Четвертушкиной.

Я приехала в Управление полиции и вошла в кабинет Владимира Кирьянова.

— Привет, Володь, — сказала я.

— О, Тань, привет. Ну рассказывай. Что нового? — спросил Владимир.

— Володь, у меня имеются серьезные основания подозревать в причастности к убийству Екатерины Четвертушкиной Валерию Шелуховскую, — начала я.

— Валерия Шелуховская? — переспросил Владимир.

— Да. Это гражданская жена лучшего друга Владимира Четвертушкина — Константина Коробейникова, — напомнила я.

— Ага, — кивнул Владимир и спросил: — Но что-то конкретное у тебя есть?

— Ну смотри. Оказалось, что Валерия давно была влюблена во Владимира Четвертушкина. Еще тогда, когда он не был женат на Екатерине, — сказала я.

— Даже так?

— Да. Валерия как-то проникла в ту компанию, в которой вращался Владимир Четвертушкин. Потом Четвертушкин привел Екатерину, и вскоре они поженились. На этой свадьбе был Константин Коробейников. И знаешь, Володь, что интересно? Что на свадебном торжестве эта самая Валерия подсела к Константину и буквально вырвала у него обещание, что он будет продолжать дружить с Четвертушкиным. А что было дальше, как ты думаешь? — спросила я.

— Ну…

— Да, потом Валерия настояла на том, чтобы они с Константином стали жить вместе. Ну а дальше на правах гражданской жены лучшего друга она подружилась с Екатериной и получила возможность беспрепятственно бывать у Четвертушкиных, — сказала я. — Обо всем этом я узнала от школьной подружки Валерии — Кристины. Я встретила ее в художественной галерее, в которой проходила выставка современного искусства. Ну а дальше я поговорила с самим Владимиром Четвертушкиным у него в коттедже. Кстати, я только что оттуда. Да, и угадай, кого я там встретила? — спросила я.

— Неужели Валерию Шелуховскую? — предположил Владимир.

— Ты попал в точку, Володь! Так вот, она пришла, по ее словам, поддержать Владимира Четвертушкина. Только вот поддержка у нее сводилась к интиму.

— Что? Во время траура? — удивился Владимир.

— Да, представь себе. Владимир Четвертушкин дал ей такую характеристику, то есть ее моральным качествам, что помойка по сравнению с ней кажется гораздо чище. Ну а теперь вернусь к доводам о том, почему я уверена в причастности Шелуховской к убийству Екатерины. Поскольку Валерия была вхожа в семью Четвертушкиных, то она имела возможность до мельчайших подробностей изучить распорядок жизни этой семьи. Шелуховская знала, когда Екатерина бывает дома, она также знала и расположение комнат и вещей, то есть что и где лежит. Это давало ей возможность заранее подготовиться и спланировать свои действия по устранению Екатерины. Когда я осматривала спальню Екатерины и Владимира, то я заметила около столика, на котором находилась похищенная шкатулка с ювелирными украшениями Екатерины, пластмассовую черную пуговицу. Ни Екатерине, ни бывшей домработнице эта пуговица не принадлежит, это установлено. Наконец, когда я пришла в квартиру Валерии и Константина для разговора, то я заметила там черную ветровку, которую Валерия поспешно спрятала. Конечно, я не успела заметить, все ли пуговицы на месте на ветровке или одна из них отсутствует, но такая поспешность меня насторожила. Еще я обратила внимание на тот факт, что никто из опрошенных жителей коттеджного поселка не заметил никого постороннего в тот день. И это неудивительно: ведь Валерия Шелуховская неоднократно бывала в поселке, поэтому никто ее и не считал за постороннее лицо. И еще: у Валерии Шелуховской есть алиби на время убийства Екатерины Четвертушкиной? Ее ведь допрашивали? — спросила я.

— Допрашивали, конечно, — кивнул Владимир.

— Так что же насчет алиби?

— Если не ошибаюсь, то эта дама сказала, что в тот день у нее сильно болела голова и она почти все время лежала дома, — ответил Владимир.

— И конечно же, свидетелей, кто мог бы подтвердить этот факт, она не назвала, — предположила я.

— Ну она вроде бы упомянула, что ее сожитель заходил домой из мастерской, но…

— Даже если это и так, то сожитель не является свидетелем. Собственно, даже и законный муж тоже не может быть таковым. Теперь, Володь, понятно, почему я считаю Валерию причастной к этому преступлению? — спросила я.

— Понятно-то понятно, но…

Владимир Кирьянов потер переносицу.

— Но что?

— Тань, нет доказательства, отсутствуют улики.

— А пуговица?

— И что? Как ты докажешь, что эта пуговица была на куртке Шелуховской? Но главное — пока не найдено оружие. Ладно, давай сюда твою пуговицу, подумаем, что можно сделать, — сказал Владимир.

— Пуговица вовсе не моя! — фыркнула я.

— Не твоя, не твоя, прости, оговорился. Надеюсь, ты поднимала ее с пола в коттедже Четвертушкиных в перчатках? — спросил Кирьянов.

— Нет, я подняла ее голыми руками и еще долго крутила в пальцах! Обижаешь, Киря!

Я театрально закатила глаза.

— Да что же ты такая обидчивая стала, Тань? Переутомление, не иначе. В общем, подруга, давай сразу после окончания этого расследования поезжай на отдых, — посоветовал Владимир.

— Заметано, — кивнула я.

— Тань, а ты ведь ничего не сказала о мотиве Валерии Шелуховской, — вдруг заметил Владимир.

— Так ведь он же на поверхности лежит, Володь. Шелуховская ненавидела Екатерину за то, что она посмела выйти замуж за Владимира Четвертушкина. Валерия ведь считала, что Четвертушкин принадлежит ей и только ей. А тут эта Екатерина влезла, безо всяких на то прав. Как так-то? Валерия пришла в общую компанию первой, а Екатерину привел Четвертушкин. «А чем эта фифочка Екатерина лучше меня?» — такой вопрос, я уверена, возникал у Шелуховской не один раз, а много-много раз. И если сначала она терпела такое положение, стиснув зубы, притворялась подружкой, смеялась, обнималась с Екатериной, то в один прекрасный момент терпение иссякло. И произошло то, что произошло, — объяснила я и добавила: — То есть ненависть к Екатерине Четвертушкиной переплелась с завистью к ней же. Хотя эти два чувства существуют сами по себе. Ну то есть можно ненавидеть, но не завидовать. Например, если объект ненависти получил что-то, на твой взгляд, незаслуженно, но в целом — не сказать чтобы счастливый человек. Чему тут завидовать? А зависть может быть добрая, можно завидовать по-доброму. Она так и называется: белая зависть.

— Ну что ж, ты все логично объяснила, Тань, — кивнул Владимир. — К тому же ты стала рассуждать как заправский психолог. Или даже философ.

— Ну а что тут удивительного? Я же расследую дело, в котором присутствует психолог — Владимир Четвертушкин. Еще у меня есть знакомый, он философ, правда, доморощенный, — сказала я, имея в виду Венчика. — Так что с кем поведешься…

Я достала из сумки пластмассовую пуговицу, упакованную в целлофановый пакетик, и положила на стол.

В этот момент в дверь постучали.

— Извините, Владимир Сергеевич, что прерываю, но у меня есть новости, — слегка запыхавшись, сказал стажер Руслан Решетников.

— Проходи, Руслан, проходи и рассказывай, — пригласил Кирьянов.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна, — поздоровался стажер, заметив меня.

Я кивнула.

— Докладываю: я и еще двое наших ребят нашли на пустыре пистолет.

С этими словами Решетников положил на стол завернутое в целлофан оружие.

— Расскажи подробнее, Руслан, — попросил Владимир.

— Значит, так. Мы продолжали обследовать пустырь. Поскольку территория была обширная и за один раз тщательно осмотреть ее было невозможно, мы решили разбить ее на участки и обследовать за несколько дней. И вот сегодня мы разделились на группы и начали осмотр. Я и мой напарник Олег пошли в одну сторону, а Игорь — в противоположную. В какой-то момент я заметил, что земля на одном участке выглядит так, как будто ее недавно вскопали. Когда я подошел поближе, то на миг что-то блеснуло. Сначала я подумал, что это, может быть, ну, мусор. Но потом увидел, что нет, это пистолет. Должно быть, какое-то животное разрыло эту часть, вот пистолет и стал виден, — сказал Руслан.

— Так, а что Игорь? — спросил Владимир.

— Игорь, как я уже сказал, в это время осматривал другую часть пустыря. Он нашел две гильзы, которые, возможно, могут быть связаны с этим оружием, — сказал Решетников.

«Значит, Валерия Шелуховская, убив Екатерину Четвертушкину, решила выбросить и пистолет, и гильзы на пустыре. И разбросала она улики в разных местах. Предусмотрительно, ничего не скажешь», — подумала я.

— Руслан, отнеси пистолет и гильзы на экспертизу, — распорядился Владимир.

— Есть! — ответил Решетников.

— Минутку, — остановила я. — Мне необходимо сделать снимок оружия. Возможно, удастся установить, кто переделывает травматический пистолет под боевое оружие.

Сделав снимок, я распрощалась с Кирьяновым и вышла из Управления полиции. Итак, что мне следует предпринять для того, чтобы вывести расследование на новый уровень? Оружие найдено, это хорошо. Теперь, как я только что объявила Владимиру Кирьянову, требуется подтвердить мое предположение о причастности Валерии Шелуховской к убийству Екатерины Четвертушкиной.

Есть у меня один знакомый — специалист по оружию. Если я покажу ему фото пистолета, то, возможно, он сможет сказать, его ли это работа — в смысле, переделка или же нет. А может быть, и скажет, кто ему сделал заказ.

Но мне нужна также и фотография Валерии Шелуховской, как подозреваемой.

Я подъехала к дому, где проживали Валерия и Константин, и стала ждать. Конечно, я не знала, сколько времени мне потребуется для того, чтобы дождаться Шелуховской, когда она будет выходить из дома. Или же наоборот: когда Валерия вернется в квартиру. Однако другого варианта у меня нет, ведь в базе данных нет ее фотографии.

Но ждать мне пришлось сравнительно недолго. Вот дверь подъезда открылась, и во двор вышла Валерия в черных джинсах и коричневом свитере. Я стала следовать за Шелуховской, стараясь держаться так, чтобы она меня не заметила и в то же время чтобы найти лучший ракурс для фотографии.

Когда Шелуховская подошла к магазину секонд-хенд, я замедлила шаг и прижалась к стене соседнего здания. Мне было видно, как Валерия открывает дверь и заходит внутрь. Я быстро достала из сумки телефон и, прижав его к груди, начала искать подходящий момент.

Я переместилась к окну магазина, стараясь остаться незамеченной. Мне было видно, как внутри Шелуховская перебирала одежду, внимательно рассматривая каждую вещь. Я подождала какое-то время, выбирая удобный момент. Вот Валерия встала в профиль, и я быстро сделала несколько кадров. Я старалась поймать в объектив Шелуховскую в естественной позе для того, чтобы она на фотографии выглядела непринужденной. Валерия, не подозревая о том, что за ней наблюдают, продолжала что-то выискивать в ворохах одежды.

Внезапно Шелуховская повернулась, и я инстинктивно отпрыгнула назад, спрятавшись за углом. Я стала ждать, когда Валерия снова вернется к своему занятию. Когда я выглянула из-за угла, то увидела, что Шелуховская снова погрузилась в поиски. Я сделала еще несколько снимков, стараясь запечатлеть ее лицо.

Когда наконец Валерия с несколькими пакетами — оказывается, сегодня был день максимальных скидок — выходила из магазина, я сделала последний снимок. Убедившись в том, что Шелуховская меня не заметила, я быстро зашагала по улице. Теперь у меня были фотографии, которые я могла предъявить для опознания тому, кто, вполне возможно, переделал пистолет и продал его Валерии.

Я села в свою машину и поехала к Максу. С ним я познакомилась в одном из моих прошлых расследований. Этот «умелец» мог переделать травматическое оружие в боевое. Когда-то он сидел за подобные преступления, но, по слухам, завязал с прошлым. Если кто-то и мог помочь разобраться с этим пистолетом, то это был Макс.

Когда я вошла в мастерскую Макса, то увидела его работающим над каким-то механизмом. Высокий крепкий мужчина с татуировками на руках поднял голову и посмотрел на меня.

— Что тебе нужно? — грубоватым низким голосом спросил Макс.

— Привет, Макс. Мне нужно твое мнение, — сказала я и подошла ближе. — Вот, смотри.

Я показала фото пистолета, который был найден стажерами на пустыре.

— Откуда он у тебя? — спросил мужчина. — Это ведь травмат, переделанный под боевую стрельбу, да еще и с глушителем.

— Это оружие, из которого убили человека, женщину, — ответила я. — Ты можешь сказать, кто совершил переделку и кому был продан пистолет? — спросила я.

— Есть у меня одна догадка на этот счет, — усмехнулся Макс.

— Так скажи, Макс, — попросила я. — Очень нужно подтверждение, что к убийству причастен конкретный подозреваемый.

— Ладно, — кивнул мужчина, — ты когда-то помогла мне, теперь моя очередь. Пойдем со мной.

— Мы можем поехать на моей машине, — предложила я.

— Пойдем, — повторил Макс, — здесь недалеко.

Мастерская, в которую привел меня Макс, действительно находилась совсем близко.

— Ты пока останься снаружи, — сказал Макс.

Он вошел внутрь, а я осталась на улице. Через несколько минут Макс вышел и сказал:

— Проходи.

Небольшое помещение было заполнено какими-то инструментами и деталями, в воздухе ощущался запах масла и металла. У порога стоял невысокий коренастый мужчина с густой бородой и настороженным взглядом. На вид он выглядел старше Макса. Он вопросительно посмотрел на меня. Я достала свой телефон и показала фотографию пистолета.

— Я подозреваю, что это оружие связано с убийством. Мне необходимо знать, кто переделал его в боевое. И еще.

Я перелистала и показала фотографии Валерии Шелуховской.

— Это она? Она заказала переделку? — спросила я.

Мужчина внимательно посмотрел фотографии — и пистолета, и Валерии — и сказал:

— Да, это она. Она приходила ко мне и хотела купить пистолет. Я продал ей травмат, но она попросила сделать его более мощным.

— То есть она попросила переделать травматический пистолет в боевой? — уточнила я.

— Да, — кивнул мужчина, — и дополнительно — поставить глушитель. Я все сделал, как она просила. Но больше я ничего не скажу.

— Спасибо и на этом, — сказала я.

Ну что же, дело сделано. Теперь ясно, что Валерия Шелуховская сделала два выстрела из пистолета, который затем выбросила на пустыре. Но для полной картины необходимо было добыть ветровку с оторванной пуговицей, которую я видела в их с Константином квартире, когда приходила. Только вот не избавилась ли Валерия от этой ветровки? Ведь это же улика. Но возможно, что Шелуховская оставила ее. Ведь судя по тому, что одежду она покупает в секонд-хенде, вряд ли она выбросит эту вещь.

Но как бы то ни было, пока Шелуховская находится дома, я не смогу предпринять никаких действий по поиску ветровки.

Я снова поехала в Управление полиции.

— Володь, я выяснила, что пистолет, который нашли стажеры на пустыре, действительно принадлежит Валерии Шелуховской. Я показала фотографию оружия и самой Валерии тому, у кого она его купила и кто совершил переделку. Он опознал в ней заказчицу и покупателя. Так что теперь остается убедиться в том, что пуговица, которую я нашла в спальне убитой Екатерины и принесла тебе, оторвалась от ветровки Шелуховской. Но ее нужно убрать на время из квартиры, — сказала я.

— И как ты это собираешься сделать? — поинтересовался Владимир.

— Ты мне в этом поможешь, Володь, — ответила я.

— Каким же образом?

— Вызови Валерию и Константина сюда, в Управление. А я тем временем…

— А ты тем временем вооружишься своими универсальными отмычками и вскроешь частное жилище, — хмыкнул Владимир.

— Ну конечно! Я же известная домушница, ты разве не знал?

— Знал, но сомневался, а теперь вот знаю точно, — подыграл мне Владимир.

— Но, Володь, кроме шуток. Мне ведь только необходимо будет убедиться в том, что ветровка находится в квартире в таком-то месте. Только это. И я испарюсь из квартиры, как будто меня там и не было. А потом — понятые, полиция, все как полагается по закону, — объяснила я.

— Ладно, убедила, — кивнул Владимир.

Спустя час, в течение которого я пообедала в кафе, мне позвонил Владимир Кирьянов.

— Тань, они у меня, оба.

— Ну и как они? — спросила я.

— Она напряжена и очень злая, а он… он как будто бы в какой-то прострации, что ли. Короче, давай быстрее, я не могу долго их держать, — предупредил Владимир.

— Поняла. Как только закончу осмотр, так сразу же отзвонюсь, — пообещала я.

— Буду ждать, — ответил Владимир и отключился.

Я вошла в подъезд дома Константина и Валерии и поднялась на их этаж. На лестничной клетке было тихо. Я еще постояла пару минут, чтобы окончательно убедиться в том, что мне никто не помешает.

Теперь можно приступать. Я надела перчатки и достала универсальные отмычки. Пусть Владимир Кирьянов подтрунивает надо мной, но в ряде случаев они просто незаменимы.

Бесшумно открыв входную дверь, я вошла в квартиру. Пошарив на стене, я щелкнула выключателем, и прихожая озарилась неярким светом. Я начала внимательно осматривать одежду, которая находилась в коридоре. Черной ветровки не было. Ну естественно, кто же оставит улику, в которой совершал убийство, на самом виду?

Я прошла в первую комнату и начала осмотр со шкафа, который стоял в дальнем углу. Открыв створки, я стала перебирать вещи. Это были разные свитера, футболки, куртки, но нужная мне ветровка с оторванной пуговицей отсутствовала.

Может быть, Валерия бросила ветровку под диван? Я наклонилась и посветила фонариком: пусто, только вороха пыли. Ладно, пойдем дальше.

Следующей была спальня. Я вошла в нее и заметила комод, который стоял около двери. Я начала поочередно открывать ящики комода и осматривать то, что в них находилось. Там лежали носки, плавки, майки, то есть нижнее мужское белье. В другом ящике комода находились бюстгальтеры и трусы. Стало быть, этот ящик был отведен для Валерии.

Я перешла к трехстворчатому шкафу еще советского производства. Внутри висела женская одежда — юбки, платья, блузки, — а также пара мужских костюмов и сорочек. В самом низу лежали свернутые в трубочку вещи. Зачем Валерия их сворачивала? У нас была соседка — пожилая женщина восьмидесяти лет с деменцией. Так вот, у нее все вещи в шкафу были именно свернуты, а не развешаны. Но ведь Валерии еще нет восьмидесяти, хотя деменция сейчас помолодела.

Я начала разворачивать эти «трубочки» и… нашла то, что искала. Черная ветровка, средняя пуговица отсутствовала, а остальные были как раз такого размера и формы, как и у пуговицы, которую я нашла в спальне Екатерины и Владимира Четвертушкиных.

Я снова завернула ветровку, как она и была до меня, и положила ее на то же место. Теперь можно возвращаться в Управление полиции.

Я со всеми предосторожностями покинула квартиру Валерии и Константина и вышла во двор. Вынув свой сотовый, я набрала Кирьянова.

— Володь, ветровка находится в шкафу, который стоит в спальне, во второй комнате от начала квартиры. В правом нижнем углу, свернутая в трубку, — доложила я.

— Понял, сейчас вышлю ребят, — отозвался Владимир.

Когда я вошла в кабинет Кирьянова, первое, что я увидела, — это было жутко недовольное выражение лица Валерии. Константин, как и сказал Кирьянов, действительно сидел с отсутствующим лицом. Мне сначала даже показалось, что Коробейников спит. А вот Шелуховская вся была на взводе. Особенно ее подстегнуло мое появление.

— А вот и госпожа следовательша, — ядовитым тоном протянула Валерия, пустив шпильку в мой адрес. — Послушайте, ну что вам от нас еще надо? — повернулась Шелуховская к Кирьянову. — Вы ведь уже вызывали нас? Что произошло? Вы нашли преступников? Нет! Тогда зачем вы нас дергаете? Неужели вам не понятно, что мы потеряли близкого человека?

— Понятно, Валерия Викторовна, все очень понятно, — ответил Владимир.

Валерия не успокоилась и продолжала дальше костерить бездушных полицейских на чем свет стоит.

— Да нет, вы не понимаете! Мы ведь дружим семьями, мы всегда вместе, мы поддерживаем друг друга! — почти кричала Валерия. — Мы потеряли замечательного человека, надежного друга, прекрасную женщину, верную супругу и заботливую мать!

Мне показалось, что Шелуховская сейчас копирует речь, которую обычно произносят на похоронах и на поминальном обеде.

— Катя и Володя были идеальной семьей, — продолжала Шелуховская. — Костя! Почему ты просто сидишь и молчишь? Как будто тебя это не касается? Почему ты не поддерживаешь меня? Ты лучший друг Володи, вы дружите всю жизнь. Он всегда тебя поддерживал, помогал советом, просто участием в твоей, в нашей жизни. Как ты можешь сейчас быть таким… таким равнодушным, как будто тебя не касается горе, наше общее горе?

— А ну заткнись, стерва! — громко проговорил Коробейников.

— Ты… что? Ты что сказал? — тихо, почти шепотом спросила Валерия Шелуховская.

Она сидела, словно оглушенная словами сожителя, и, похоже, не могла поверить в то, что сейчас прокричал Константин.

— Я сказал, чтобы ты, тварь, заткнулась! Ишь, разошлась тут не в меру! — процедил Константин Коробейников.

Мужчина посмотрел на свою сожительницу не просто с ненавистью, а еще и с каким-то омерзением. А потом начал говорить с такой болью в голосе и одновременно с таким отчаянием, что было ясно, что сейчас творится в душе у Коробейникова.

— Всю свою жизнь, всю жизнь я находился в тени Володьки. Сколько себя помню, Четвертушкин всегда был лидером, — начал Константин, голос которого задрожал от напряжения. — Все его любили, все с ним считались, все восхищались. А я? Я просто был второстепенным персонажем в его истории.

Константин Коробейников посмотрел на меня взглядом, полным боли.

— В школе я гордился тем, что дружу с Четвертушкиным. Это было как привилегия — быть рядом с тем, кто всегда на виду, кто всегда в центре внимания. Я думал, что это обстоятельство сделает меня лучше, что я смогу хоть немного прикоснуться к его славе. Но с каждым годом я осознавал, что остаюсь в тени.

Коробейников на секунду замолчал.

— Я тогда начал понимать, что у меня есть свои мечты, свои амбиции. Я не хотел уже просто быть только другом Четвертушкина. Я хотел, чтобы меня тоже замечали, тоже уважали. Но каждый раз, как только я старался проявить себя, все смотрели только на него. Я чувствовал себя смешным, как будто бы я играл в чужой пьесе, в которой у меня нет своей роли. Тогда начал злиться. Злиться на Володьку, на себя, на всех, кто не замечал меня. Я хотел, чтобы меня видели. Чтобы я был не просто фоном, а полноценным персонажем. Но вместо этого я оставался все тем же второстепенным, все на тех же вторых ролях. Да, Володька слушал меня, у нас с ним был диалог, и это было важно для меня. Я чувствовал, что могу делиться с ним своими мыслями, своими переживаниями, и я это ценил. Но когда после окончания школы у нас стало меньше времени на общение, когда взрослая жизнь начала уносить нас с ним в разные стороны, я начал замыкаться в себе.

Константин глубоко вздохнул.

— Диалога с внешним миром у меня не получилось. Я не знал, как общаться с другими людьми, как открываться чужим. Володька жил своей жизнью, у него появились новые интересы, новые друзья, появился новый круг общения, не тот, не прежний школьный. И хотя мы с ним продолжали изредка встречаться, я стал постепенно отходить на второй и даже на третий план. Я даже сейчас помню те ощущения: я сижу рядом и чувствую, что теряю его. Он был занят, у него были свои дела, а я оставался в стороне, как будто стал лишним. И каждый раз, когда я пытался привлечь его внимание, когда хотел поделиться чем-то важным, я чувствовал, как он уходит все дальше и дальше. Во мне начала копиться обида. Я злился на него, злился на себя, да вообще на всех, кто не замечал, что я тоже существую. Я не хотел быть просто фоном в его жизни, но… обида только росла, и я не знал, как с ней справиться. Да, я слабый, бесхарактерный, обидчивый, я мечтатель и лентяй. Мне проще обойти препятствие, чем преодолеть его. Да, я всегда искал легкие пути, надеясь, что все как-то само собой наладится.

Константин Коробейников снова сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я убеждал себя в том, что мое искусство чего-то стоит. Я создавал скульптуры, вкладывал в них душу, надеялся, что они будут оценены. Но окружающие просто поддакивали мне, развивая ложное чувство, что у меня есть талант. Было бы лучше и честнее, если бы они сказали мне, что как скульптор я ничего не стою.

Константин горько усмехнулся.

— Но нет. Вместо этого они говорили примерно следующее: «Лепи, лепи свои скульптурки, а мы тебя похвалим. Только не мешайся под ногами». В такие моменты я чувствовал, я физически ощущал, как меня отодвигают на второй план. Как будто бы я был просто игрушкой, как будто бы я был… ну, несмышленышем, что ли, которого можно похвалить, но не воспринимать всерьез. Я продолжал оставаться в тени, и это было ужасное состояние. Я не знал, как справиться со своими обидами, я чувствовал, что теряю себя, и это было невыносимо… Все меня использовали. Четвертушкин — для самоутверждения, чтобы на моем фоне быть значимым, он всегда знал, что я буду рядом с ним, что я никуда не денусь. А моя сожительница — чтобы быть ближе к тому, кого она любила всю жизнь.

— Костя, как ты можешь? — жалобно проговорила Валерия Шелуховская, — я тебя любила и продолжаю любить.

— Да, я не слепой и не дурак. — Константин, казалось, не обратил ровным счетом никакого внимания на слова Валерии. — Во время нашего интима эта, — Коробейников кинул презрительный взгляд в сторону своей сожительницы, — закрывала глаза, потому что представляла на моем месте Четвертушкина. Я же видел, какими глазами она исподтишка смотрела на него, когда надеялась, что никто этого не видит. Я знал, зачем она к нему ходит тайком, знал, что она не может его забыть. А с Катей как она притворялась! Притворялась подружкой! Я видел, как она улыбалась ей, как старалась быть рядом, но в ее глазах была только зависть. Она хотела быть на месте Кати, хотела, чтобы Володька смотрел на нее так же, как смотрел на Катю. И я был частью этой игры, был частью ее обмана!

Константин резко взмахнул рукой, словно хотел стереть весь этот негатив.

— Я чувствовал себя преданным, я был инструментом в руках других, — с безнадежностью в голосе закончил Коробейников.

Я посмотрела на Константина и увидела не обиженного на весь мир ребенка, а взрослого человека, который осознал все трудности своего жизненного пути. А вот Валерия Шелуховская, хотя и сидела молча, было видно, как судорожно пытается найти оправдания, выход из этого сложившегося явно не в ее пользу положения. Я поняла, что пришло мое время.

— Иногда самые яркие чувства оказываются разрушителями жизней и судеб, — начала я. — Я допускаю, что вы, Валерия Викторовна, любили Владимира Четвертушкина искренне и глубоко. Но ваша любовь стала одержимостью, помешательством. Возможно, что вы сначала пытались бороться с ревностью, терпеть присутствие рядом с Владимиром его супруги Екатерины. Я даже могу допустить, что вы уговаривали себя смириться со сложившейся ситуацией, принять ее. Однако, чем дольше длилась эта борьба, тем сильнее становилось ощущение несправедливости. И вот однажды внутри вас родилась ужасающая мысль: а что, если…

— О чем вы говорите?! — с гневом воскликнула Шелуховская, нервно теребя край свитера.

— Я говорю о том, Валерия Викторовна, что вы, должно быть, долго боролись сами с собой, взвешивая все плюсы и минусы своего поступка, убеждая себя, что это единственно правильное решение. Что это единственный шанс обрести счастье рядом с любимым мужчиной. Когда же мысль освободить себе место рядом с любимым окончательно созрела, вы начали подготовку. Вы купили травматический пистолет, переделанный под стрельбу боевыми патронами и с глушителем. Вы продумывали сценарий убийства Екатерины Четвертушкиной, прокручивая его в голове снова и снова.

— Нет, это невозможно… — прошептала Шелуховская.

— Почему? Очень даже возможно, — возразила я. — Ведь Екатерина Федоровна имела вполне предсказуемый распорядок дня, верно? Вы изучили его, выверив все до мелочей. Теперь оставалось только ожидать подходящего момента. Вам ведь было важно не просто устранить соперницу, но и представить все дело так, как будто бы преступление было совершено случайным грабителем. Вы сделали два выстрела, а затем вытащили ключи из сумочки убитой вами женщины, вашей «подруги». Вы даже закрыли потом сумочку, чего настоящие грабители делать бы не стали. Но возникает вопрос: почему же вы не забрали ювелирные украшения с убитой вами Екатерины Четвертушкиной? Они ведь были под руками, сверкая бриллиантами в солнечном свете. Может быть, вам неприятно было прикасаться к телу убитой вами женщины? Или вы торопились, опасаясь, что может войти кто-то посторонний и вы будете застигнуты на месте преступления, в прямом смысле этого слова? Ведь вы же выслеживали Екатерину, вы знали, что она сейчас выйдет с территории коттеджа своей соседки, а вдруг соседка последует за ней? Это было опасно. Поэтому вы решили оставить на Екатерине ее украшения и поднялись в спальню на второй этаж. Там как раз находилась шкатулка с остальными ювелирными изделиями.

Валерия Шелуховская не проронила ни слова.

— После убийства вы отправились на пустырь, там вы избавились от пистолета и гильз, — продолжила я. — Шкатулку же с ювелирными украшениями вы спрятали в зарослях, рассчитывая, что ее никто не найдет. Но вы просчитались. Или же судьба распорядилась иначе, но факт остается фактом. Случайный прохожий наткнулся на шкатулку, поднял ее, открыл и увидел дорогие ювелирные изделия. Подумав и решив, что их нельзя оставлять себе, он вскоре проиграл перстень в карточной игре. Выигравший его подарил украшение своей подруге, не зная о его кровавой судьбе, а та продала перстень перекупщику краденого, потому что не могла носить чужое украшение с гравировкой, интуитивно чувствуя неладное. Волею судьбы перстень оказался в полиции, и Владимир Четвертушкин опознал его. Любовь бывает жестокой, Валерия Викторовна. Особенно если она превращается в стремление обладать.

В это время дверь в кабинет открылась, и оперативник подал Кирьянову листок бумаги. Владимир прочитал и удовлетворенно кивнул. Лицо его стало серьезным.

— Это заключение экспертов. Пули, выпущенные в Екатерину Четвертушкину, совпадают с гильзами, найденными на пустыре, — сказал Кирьянов.

Я почувствовала, как напряжение буквально заполняет кабинет. Мы все смотрели на Владимира, ожидая, что он скажет дальше.

— Пистолет тоже найден, все на том же пустыре. Именно из него была убита женщина. Экспертизой также установлено, что пистолет преступник держал руками, на которых были надеты пластиковые перчатки. Но не обычные перчатки, а те, которыми пользуются женщины, когда красят волосы. Такие перчатки входят в упаковку с краской для волос.

На этих словах Кирьянов многозначительно посмотрел на Валерию Шелуховскую.

— Что вы на меня так смотрите, господин полковник? — взвилась Валерия Шелуховская. — Я что — единственная в мире женщина, которая красит волосы?

— Нет конечно. Просто вы, Валерия Викторовна, не очень хорошо вымыли перчатки после окраски, и на них остались потожировые отпечатки ваших пальцев. Вы, конечно, не могли знать о таких возможностях современной криминалистики. Если бы вы знали, то не стали бы экономить на перчатках, — сказал Кирьянов.

Валерия Шелуховская только зубами заскрипела, но промолчала.

«А она упертая тетка, — подумала я. — Но ей все равно не выкрутиться, даже если она и не даст признательные показания. К тому же Владимир что-то должен сказать и про ветровку с оторванной пуговицей. Или произошла накладка?»

— Но это еще не все, — как будто бы прочитав мои мысли о ветровке, начал Кирьянов. — На полу в спальне супругов Четвертушкиных в коттедже вы, Валерия Викторовна, обронили пуговицу. Очевидно, она была плохо пришита или держалась уже на честном слове, но факт остается фактом. В распоряжении следствия имеются и найденная пуговица, и ветровка. И наконец, следы пороха. Они были обнаружены на рукаве вашей ветровки как доказательство того, что именно вы стреляли в Екатерину Четвертушкину и убили ее.

— Да что вы вообще понимаете?! — выкрикнула Валерия.

Ее лицо перекосило от бешенства и отчаяния одновременно. Женщина как будто бы даже состарилась на несколько лет.

— Все началось задолго до того, как вы думаете! — воскликнула Валерия Шелуховская. — Я первая появилась в компании Владимира, я все делала для того, чтобы он обратил на меня внимание. Но потом он откуда-то привел эту Катю, и она встала между нами, не дав мне ни единого шанса на то, чтобы завоевать его. Владимир объявил всем, что это его невеста, что они готовятся к свадьбе. И они поженились! И да, я возненавидела ее! Она имела все самое лучшее: красивого и обеспеченного мужа, роскошный коттедж, внимание окружающих, собственную картинную галерею. А я? Чем я хуже? Я работала сутками напролет на двух работах, чтобы обеспечить себя и своего гражданского мужа. Я зарабатывала деньги, потому что мой муж не приносил домой ни копейки. Но кто вспомнит мои жертвы? Кто оценит мое терпение и самоотверженность? Никто! Потому что даже талантливые мужчины вечно ищут легкие пути, они наслаждаются плодами чужих усилий, даже не задумываясь о благодарности. А мой муж даже не был талантлив, если уж на то пошло! А Катя… Катя все получила легко, без усилий. Она заставила страдать меня годами. Именно она толкнула меня на этот страшный шаг. Без нее мой мир мог бы стать совсем другим: счастливым, наполненным любовью и радостью. Ее смерть дала мне возможность дышать полной грудью, дала мне свободу. Вы можете называть это убийством, жестокостью, патологией, но правда заключается в одном: Катя должна была умереть для того, чтобы я могла жить полной жизнью. А вы, мисс следовательша, можете быть удовлетворены и горды своей работой. Только помните, что настоящая причина трагедии лежит гораздо глубже поверхностных обвинений и эмоций. Настоящая трагедия в том, что честные люди часто остаются забытыми, обиженными и несчастными. Да, я любила Володю безумной любовью, признаю. И сейчас продолжаю любить. Да я готова жизнь за него отдать!

— Отдать жизнь? Похвально, Валерия Викторовна, — сказала я. — Но как же так получается: за Владимира Борисовича вы готовы отдать жизнь, но в то же время вы без сомнения хладнокровно забираете ее у другого человека. У женщины, которая не виновата в том, что вы одержимы ее мужем.

— Да потому что я ненавидела ее самой лютой ненавистью! Я уже сказала это. Вот так же, как я самозабвенно любила Володю, так же люто я ненавидела ее, разлучницу. А мой муженек? Он ведь слова доброго не стоит.

Валерия Шелуховская с презрением посмотрела на Константина.

— Его я тоже ненавидела! Потому что я все ему отдала! Он пользовался моей энергией, ведь, если бы я не бегала по выставочным залам, не устраивала показы его скульптур, как бы он продвигался? Я и с коммерческими дельцами тоже договаривалась, чтобы они приобрели что-то из его коллекции работ, чтобы он поверил, что его работы чего-то стоят. Я с пеной у рта убеждала его, что его скульптуры обязательно найдут своего ценителя. Я из кожи вон лезла… да что там говорить.

Валерия Шелуховская махнула рукой.

— Да, я убила ее. И нисколько не жалею об этом, — с вызовом проговорила женщина.

— Какая же ты мерзкая, — с отвращением тихо сказал Константин Коробейников.

— А ты — непризнанное ничтожество, — не осталась в долгу Валерия.

Кирьянов нажал кнопку вызова охраны, вскоре в кабинет вошел крепкий мужчина в камуфляжной форме.

— Уведите ее, — приказал Кирьянов.

Выйдя из кабинета, я позвонила Валентине Степановне и все ей рассказала. Она вздохнула с облегчением — убийца ее дочери задержана, и ее ждет суд. Но не сдержала и досадливого: «Я была убеждена, что это мой зятек». Ну что ж… Каждый имеет право на собственную точку зрения.

Позвонила я и Владимиру Четвертушкину. Сказала, что он может спокойно возвращаться домой…