Впереди показался проспект Мира. Он расстилался перед нами, как длинный, прямой и абсолютно бездушный коридор, выложенный серым асфальтом и обставленный по краям безликими коробками бизнес-центров и гостиниц. Проспект был идеален для снайпера. Протяженные участки, минимум поворотов, высотные здания с плоскими крышами по обе стороны, словно специально построенные для того, чтобы с них удобно было простреливать все на несколько километров вперед. Это был не проспект. Это был тир. А мы — две мишени, которые почему-то еще держались на своих ниточках, отчаянно пытаясь не свалиться под меткий удар пули. Я мысленно сравнила это с той индийской комедией, где герои бегали по стрельбищу, пока злодеи палили в них из всех стволов, вечно промахиваясь из-за собственной неуклюжести. Только здесь злодей не был неуклюжим. И комедией здесь не пахло даже в самом отдаленном смысле. Здесь была холодная, выверенная математика убийства, где переменными были скорость нашей машины, расстояние до крыши и баллистика пули. И мне предстояло решить это уравнение раньше, чем противник подставит в него последнее, смертоносное число.

— Пригнись чуть ниже, — сказала я Артему, не поворачивая головы.

Он сидел на полу автомобиля за сиденьем водителя.

— И смотри не в окно, а в пол. Если увидишь вспышку — неважно где, — сразу кричи.

Он молча наклонился еще больше, сделав свой и без того невысокий профиль почти невидимым за приборной панелью. Его пальцы вцепились в край сиденья так, что костяшки побелели. Он был похож на человека, который готовится к прыжку с парашютом в кромешной темноте, не зная, раскроется ли купол. Его страх был уже не паническим, а сконцентрированным, острым, как лезвие. Он не мешал. Он ждал команды. Это было самое большее, на что я могла рассчитывать со стороны гражданского, даже такого, которого уже дважды пытались убить. В его застывшей позе читалась вся история сегодняшнего дня: бегство, выстрелы, эта безумная, лихорадочная гонка по городу, которая стерла с его лица всякую браваду и оставила только голый, животный инстинкт выживания. Он доверял мне, потому что больше доверять было некому. И это доверие, выстраданное и хрупкое, давило на меня тяжелее любой винтовки.

Мы двигались в общем потоке, я держала скорость около шестидесяти, стараясь не выделяться. Мой взгляд, скользящий из-под капюшона, сканировал не столько дорогу перед собой, сколько верхние этажи зданий, крыши, чердачные окна, балконы. Витрины магазинов отражали небо и движущиеся машины, создавая ослепляющие блики, — и одновременно могли выдать отсвет оптического прицела. Движение было нашим щитом и нашей ловушкой одновременно. Оно скрывало нас в общей массе, но и ограничивало возможности для маневра. Сектор обстрела здесь мог быть практически любым. Снайпер мог лежать на крыше гостиницы «Владикавказ» слева, мог занять позицию в недостроенной коробке бизнес-центра справа, мог использовать даже высокий жилой дом в перспективе проспекта. Он мог быть везде. А у меня был только один выбор — не дать ему осуществить выстрел, и времени — считаные секунды между тем, как он нас увидит, и тем, как его палец ляжет на спусковой крючок.

Первый выстрел пришел, как я и ожидала, с левой стороны. Но не со здания, а с высокой эстакады теплотрассы, проходящей над проспектом. Умно. Сверху отличный обзор, а сама эстакада давала укрытие и быстрый путь к отступлению. Я увидела не вспышку, а короткую, едва уловимую тень движения на фоне серого неба — возможно, отблеск оптики, а может, просто птица. Но спинной мозг, та часть, что отвечает за реакции, не требующие размышлений, уже среагировал. И в тот же миг лобовое стекло нашего внедорожника прямо передо мной покрылось густой молочной паутиной трещин. Пуля ударила не в центр, а в угол, рикошетом, не пробив его насквозь, но сделав его почти непрозрачным. Звук был глухим, тяжелым, как удар кувалды по листу железа.

Адреналин вбросил в кровь ледяной укол. Мозг отключил все лишнее. Теперь говорили только инстинкты и натасканные до автоматизма реакции. Я не думала. Я действовала.

— Держись! — крикнула я, и моя правая рука рванула рычаг стояночного тормоза, одновременно левая резко вывернула руль до упора влево.

Массивный внедорожник, высокий и тяжелый, отреагировал не так резко, как легковая машина. Его заднюю ось повело, шины завизжали, но полного заноса не произошло. Тем не менее мы резко сместились влево, поперек полосы движения. Из-за непрозрачного стекла я почти не видела дорогу, ориентировалась по смутным силуэтам других машин и краю тротуара, по инстинктивному чувству пространства, наработанному на полигоне «Ворошиловки». Рядом с нами пронесся грузовик, просигналив на всю глотку. Я отпустила ручник, выжала сцепление, включила первую передачу и дала по газу. Внедорожник дернулся, выровнялся, и я рванула вперед, теперь уже по встречной полосе, навстречу потоку, который в ужасе расступался, сигналя и сворачивая. В ушах стоял оглушительный гул, смесь рева мотора, визга шин и клаксонов. Это был маневр отчаяния. Безумный, запрещенный всеми правилами, но он имел одну цель — мгновенно и кардинально изменить нашу позицию и вектор движения. Снайпер, который только что целился в нас на прямой, держал в прицеле определенную точку в пространстве. Теперь этой точки не было. Мы сместились на несколько метров вбок и поменяли направление. Ему нужно было заново искать нас, переводить прицел, учитывать новую траекторию. Это давало нам драгоценные две, может, три минуты, чтобы убраться с зоны обстрела.

Я метнула взгляд на Артема. Он был прижат к заднему дивану, его глаза были широко раскрыты, в них читался не страх, а чистейший, неразбавленный ужас. Он не кричал. Он не мог кричать. Воздух, кажется, застрял у него в горле. Его тело напряглось до предела, каждая мышца окаменела в ожидании удара, который вот-вот должен был прийти. Он не мешал, но его паника, хоть и беззвучная, витала в салоне плотным, токсичным облаком. Он снова превратился в «мертвую рыбу», но теперь не по команде, а по воле собственной нервной системы, которая просто отключила все лишнее, оставив только базовый инстинкт замирания. Это было хуже, чем если бы он кричал. Крик хоть как-то сбрасывает напряжение. А эта немая окаменелость была признаком того, что его психика вот-вот даст трещину. Мне нужно было его вернуть, но не сейчас. Сейчас мне нужна была только его неподвижность.

Я вернулась на свою полосу, протиснувшись между двумя автобусами, как нож меж ребер. Лобовое стекло было безнадежно. Я опустила боковое стекло со своей стороны и теперь смотрела на дорогу, высунув голову наружу. Холодный ветер, пахнущий выхлопом и городской пылью, бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Второй выстрел ударил по крыше, прямо над моей головой. Металл звонко взвыл, в салоне посыпалась обивка, мелкие крошки поролона закружились в воздухе. Он пристрелялся. Быстро. Очень быстро. Между первым и вторым выстрелом прошло не больше минуты. За это время я успела развернуть машину и проехать сотню метров.

Я снова рванула вправо, втиснувшись в узкий проем между фурой и отбойником. Металл скрежетал, по кузову пошли новые царапины. Мне было наплевать. Цель сейчас была одна — выжить следующие тридцать секунд. Третий выстрел просвистел мимо, ударив в асфальт в метре от нашего левого заднего колеса и отрикошетив куда-то в сторону с пронзительным воем. Он стрелял почти наугад, пытаясь угадать наш следующий маневр, положившись на вероятностную траекторию. Хорошо. Значит, я его сбила с толку. Ненадолго, но сбила. Его система дала сбой. Но система, в отличие от человека, восстанавливается быстро.

Используя грузовик как щит, я проехала так метров пятьдесят, затем резко затормозила, пропуская грузовик вперед, и сама нырнула в следующий ряд, за автобус. Это был классический прием контрслежения — использование крупного транспорта в качестве динамического укрытия. Автобус был высоким, длинным, закрывал нас от обзора с левой стороны, откуда, судя по первому выстрелу, и велся огонь. Но это не могло длиться вечно. Автобус рано или поздно свернет. И снайпер это знал. Он либо ждал, либо уже перемещался на новую позицию, с которой автобус не будет помехой.

Я бросила взгляд на приборную панель. Стрелка температуры охлаждающей жидкости, до этого державшаяся в норме, резко поползла в красную зону. Один из выстрелов, вероятно, попал в радиатор или просто повредил патрубки. Из-под капота повалил тонкий, едкий дымок, пахнущий горящим антифризом и маслом. Машина была ранена. Смертельно. Она могла встать в любой момент, заблокировав нам единственный путь к спасению — скорость.

— Артем! — крикнула я, и мой голос, резкий и командный, пробился сквозь гул двигателя, вой ветра и нарастающий звон в собственных ушах. — Слушай! Следующая остановка — выпрыгиваем! Не думай! Делай, как я!

Он повернул ко мне лицо. Его взгляд был пустым, стеклянным, но в его глубине промелькнула искра понимания, последняя вспышка сознания перед полным отказом. Он кивнул. Коротко, резко, больше похоже на судорогу. Он был на грани, но еще держался. Держался за мой голос, как утопающий за соломинку.

Я искала выход. Справа промелькнул указатель на подземный паркинг торгового центра. Идеально. Уйти с линии огня вниз, под землю. Там снайпер бессилен. Но чтобы до него добраться, нужно было проехать еще метров двести по прямой, под прицелом, который сейчас наверняка уже искал нас поверх автобуса. А машина вот-вот могла встать, захлебнувшись собственной перегретой кровью.

Я приняла решение. Рискованное, почти самоубийственное. Я резко вывернула из-за автобуса, дала по газам, выехала на встречную полосу и, не обращая внимания на несущиеся навстречу машины, рванула к повороту на паркинг. Руль выскальзывал из потных рук. Двигатель ревел, надрывно и хрипло, температура зашкаливала. Четвертый выстрел ударил в левое переднее колесо. Раздался громкий, пугающий хлопок, резина разорвалась, и внедорожник резко клюнул носом влево, потеряв управление. Я изо всех сил потянула руль вправо, пытаясь выровнять его, но вес и инерция были против меня. Мы неслись на спущенном колесе, теряя скорость и управление, прямо к бетонному отбойнику у въезда в паркинг. Мир за окном превратился в мелькание размытых пятен: испуганные лица водителей во встречных машинах, рекламный щит, зеленая стрелка указателя.

— Готовься! — закричала я в последний раз, вжимаясь в кресло и убирая руки с руля, чтобы не сломать запястья при ударе.

Удар был жутким. Передний бампер внедорожника смяло о бетон с глухим костяным хрустом, с треском лопнула фара, разбрызгав осколки пластика и стекла. Подушки безопасности не сработали — машина была не настолько новой для таких изысков. Я ударилась грудью о руль, воздух вырвался из легких со стоном. Артема швырнуло вперед, ремень врезался в плечо, но удержал. На секунду в салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только шипением перегретого двигателя, треском остывающего металла и навязчивым тиканьем аварийной сигнализации, которая, видимо, включилась сама.

Я откинулась на спинку кресла, делая короткий, судорожный вдох. Боль растекалась по грудной клетке тупой, горячей волной. Сломано что-то или просто ушиб — пока не знала. Неважно. Нужно было двигаться. Оставаться в разбитой машине на виду — верная смерть.

Я оглядела машину. Лобовое стекло — сплошная паутина, сквозь которую был виден лишь смутный свет. Левое переднее колесо — спущено, диск погнут, торчал неестественно. Из-под смятого капота валил густой белый дым, пахнущий то ли антифризом, то ли электрикой. Этот внедорожник больше никуда не поедет. Он выполнил свою последнюю миссию — дотащил нас до укрытия. Ценой собственной гибели.

Я посмотрела на Артема. Он сидел, замерший, уставившись в потолок. По его левому виску, над дужкой очков, текла тонкая струйка крови — видимо, ударился о боковую стойку. Его лицо было бескровным, губы плотно сжаты.

— Жив? — спросила я хрипло, через боль.

Он медленно повернул голову. Кивнул. Шевельнул губами, но звука не последовало.

— Тогда вылезай. Быстро. Через мою дверь.

Я открыла свою дверь — она скрипнула, заела, но поддалась после сильного толчка плечом. Вывалилась наружу, едва удерживаясь на ногах. Боль в груди заставила скривиться, в глазах потемнело. Я сделала шаг, оперлась на искореженное, еще теплое крыло. Артем выполз со своей стороны, двигаясь неловко, как марионетка. Он стоял, покачиваясь, одной рукой прижимая ладонь к виску, другой держась за стойку. Мы были на въезде в подземный паркинг, в полутьме, под бетонным козырьком. Сверху, с проспекта, нас уже не было видно. Мы выпали из сектора обстрела. Снайпер, если он все еще смотрел в прицел, видел только разбитый, дымящийся внедорожник, упершийся в отбойник. Он мог решить, что работа сделана. Или мог заподозрить подвох и начать ждать.

Я сделала несколько шагов, отойдя от машины, и огляделась. Паркинг был полупустым, освещенным тусклыми желтыми лампами, отбрасывающими длинные, уродливые тени. Где-то вдалеке стояло несколько машин. Воздух был спертым, пахнущим бензином, маслом и сыростью. Тишина. Относительная безопасность. Но безопасность очень, очень хрупкая.

Я повернулась к нашему внедорожнику. Он стоял, безнадежно перекошенный, дымящийся, как поверженный железный зверь, испускающий последний вздох. Жалкое и одновременно героическое зрелище. И в то же время — символ маленькой, уродливой победы. Мы остались живы. Он не смог нас достать. Ценой этой машины, ценой вывернутых наизнанку нервов и новой порции адреналина, который сейчас отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и кислый привкус во рту.

— Ну что, — сказала я, и в моем голосе прозвучала усталая, кривая усмешка, больше похожая на гримасу. — Кажется, мы выжили. А этому джипу, Артем, теперь определенно нужен длительный отпуск. И, пожалуй, полная страховка. Жаль, мы вряд ли успеем оформить. Придется списать на боевые потери.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на разбитую машину, потом перевел взгляд на свои дрожащие руки, как бы проверяя, на месте ли они. Он был в глубоком шоке, но жив. Жив и, кажется, даже не ранен серьезно. А я стояла рядом, испытывая боль во всем теле, с продырявленным, смятым транспортом и клиентом на грани полного психического срыва и понимала одну простую вещь: этот раунд мы выиграли. Снайпер проиграл, потому что не сумел нас достать здесь и сейчас. Его пули нашли только металл, стекло и резину. Но он выиграл в другом, стратегическом плане. Он лишил нас транспорта, вынудил уйти в подземелье, сделал нас пешеходами в городе, где за нами, возможно, следили тысячи электронных глаз. Он загнал нас в угол. Правда, в этот раз угол был бетонным, холодным и находился под землей. Но это было лишь временное убежище. Война продолжалась. И теперь нам предстояло найти новый способ вести ее, потому что бежать было уже не на чем. Нам нужно было не просто сменить машину. Нам нужно было сменить сами правила этой погони. И для этого сначала нужно было отсюда убраться.

Я потянула Артема за рукав его анорака.

— Пошли. Нам нужно углубиться. И найти, на чем убраться отсюда. Пока он не сообразил, куда мы делись, и не прислал сюда кого-нибудь с более подходящим для подземелья оружием.

Мы пошли вглубь полутемного паркинга, оставляя за спиной дымящиеся, похрустывающие останки нашего железного коня. Наши шаги гулко отдавались эхом по голым бетонным сводам, смешиваясь с далеким шумом вентиляции. Впереди была неизвестность, сгущающаяся темнота и запах чужой собственности. Но позади — точно осталась смерть, которая в этот раз промахнулась. И это, как ни крути, было главным. Пока мы дышали, у нас был шанс. Пусть призрачный, пусть ценою разбитых машин и собственных синяков, но шанс.