Года через три после окончания Великой Отечественной войны произошел в нашей школе случай, о котором и по сей день говорят и в учительской, и среди учеников то с улыбкой, то с отвращением. Было это время недоброй памяти раздельного обучения, и юнцы, особенно старших классов, часто поражали нас своей грубостью, одичалостью, если доводилось им попадать в девичье общество. Пытались мы приглашать на школьные вечера девушек из соседней десятилетки, но, кроме конфуза, ничего из этого не получалось. Наши дикари, столпившись в каком-нибудь углу зала, глядели, сбычившись, на гостей, танцевали только друг с другом, скорее пародируя танец, а, оставшись в своем «мужском обществе», отзывались о девушках грубо, словно бравируя этой грубостью.
Особенно отличался цинизмом десятиклассник Валентин Агин, сын директора мыловаренного завода, парень лет девятнадцати, с лоснящимся лицом и глазами навыкате, подернутыми масленистой пленкой. Было что-то во всем его облике: в развинченной походке, нехорошей улыбке — нечистое, наводящее на мысль об испорченности.
Еще год назад папа купил Валентину машину «Москвич». К восторгу малышей, Агин лихо подкатывал по утрам к школьным воротам, неторопливо стягивал с рук кожаные, с широкими раструбами перчатки, снимал желтую кожаную куртку и, оставив всю эту роскошь на сиденье машины, запирал ее, шел в класс, покручивая цепочку ключа.
В вечерние часы любил Валентин Агин с дружками своими фланировать по главной улице города, задевая девушек, отпуская в их адрес непристойности.
Все наши обращения к Агину-старшему — воздействовать на сына — ни к чему не приводили. Обычно следовал немного раздраженный, с ноткой сожаления ответ:
— Запущенность у вас, товарищи, по линии воспитания… Голову наотрез даю, что мой Валентин не способен на те художества, что вам мерещатся!
…В том же году появилась у нас в десятом классе новая преподавательница истории Людмила Николаевна. К нам попала она прямо со студенческой скамьи. Стройная, с золотисто-каштановыми, коротко подстриженными волосами, с золотисто-карими, словно бы близоруко щурящимися глазами. Такая славная — с трогательными в своей чистоте представлениями о школе, о святости призвания, с жаждой самопожертвования…
Когда Людмила Николаевна назвала в классе свое имя и отчество, Агин, сидящий на последней парте близко к двери, значительно причмокнул и сказал негромко, мечтательно:
— Людочка…
Она не расслышала. Начала урок, увлеклась, на самом интересном месте была прервана звонком, с ужасом обнаружила, что и половины не рассказала из того, что предполагала рассказать. Уже защелкивая маленький пухлый портфель, прижимая к груди классный журнал, заметила боковым зрением — ученик, который пробормотал что-то, когда она знакомилась с классом, писал позади нее на доске: «А она ничего… стоит заняться!»
Людмила Николаевна покраснела до корней волос, до слез, но сделала вид, что не заметила написанного, И потом мучилась и в учительской и дома, бесконечно задавая себе вопрос: правильно ли она поступила, «не увидев»? В конце концов решила, что неправильно, трусливо, недостойно воспитателя и что впредь…
Она и не предполагала, что это «впредь» так близко.
На следующее утро Людмила Николаевна отправилась в школу пораньше — дома просто не сиделось.
Шла вверх по взгорью улицами, освещенными неярким сентябрьским солнцем — мимо старых домов с рыцарскими статуями, мимо огромной серой коробки кино «Ударник», мимо кирпичного домика, на двери которого белела записка: «Доктор болен, приема нет»…
В сквере молодой Горький с плащом, накинутым на плечо, смотрел мечтательно с пьедестала на извив реки, а вдали, за леском, спокойно дымили заводские трубы. И все это: и рыцарские статуи старых домов, и молодой Горький, и заводские дымы, и красные пятна осин вдали, и ольховая темная зелень, и синь неба — наполняло душу Людмилы Николаевны ощущением счастья, радости начинающегося праздника, который будет продолжаться бесконечно.
…Когда после звонка на урок Людмила Николаевна шла к десятому классу, то еще издали услышала странный шум: выкрики, треск, возню, словно там шла свалка, и кто-то протестовал, кричал «нет, ты этого не сделаешь», и кто-то радостно ревел и подговаривал что-то сделать.
Учительница открыла дверь класса и на мгновение оцепенела.
От стола к партам врассыпную прыснуло с десяток учеников, а возле стола остался тот… что писал на доске…
Он был в одних оранжевых плавках. В левой руке, как фиговый листок, держал какой-то учебник, правую с зеленой веткой воздел над головой, изображая Аполлона. Белое, жидкое тело его нелепо и бесстыдно выделялось на черной классной доске.
Агин глядел на девушку нагло, выжидая, когда она захлопнет дверь, убежит, заранее предвкушая, какая громкая, скандальная слава о его проделке покатится по школе и городу.
Людмила Николаевна так побледнела, что казалось — еще секунда, и она свалится без чувств у двери. У нее перехватило дыхание, мысли заметались лихорадочно… Что делать? Что? Уйти? Выгнать? Закричать? Пойти за директором? Отказаться от класса?
И тогда, как ослепительная вспышка молнии, возникло единственно верное решение.
Ни Агин, ни класс не успели понять, что она собирается делать, когда учительница решительной походкой подошла к парте Агина, собрала в узел его одежду и неторопливо вышла из класса, унося вещи.
О! Это было происшествие, скажу я вам! В перемену из всех классов прибегали глядеть на голого, жалко скрючившегося за партой Агина. Потом приехал его отец — мужчина с мясистым, красноватого отлива лицом, в серой кубанке, надвинутой на безбровые, навыкате глаза.
Вместе с директором школы, еще толком ничего не зная, проследовал он в класс и несколькими минутами позже, багровый, выводил оттуда своего отпрыска, набросив на него пиджак. Валентин, пригибаясь, будто у него болел живот, прошлепал длинными босыми ногами по коридору мимо улюлюкающих малышей и скрылся в кабинете у директора. А Людмила Николаевна часом позже входила в восьмой класс, не замечая или делая вид, что не замечает восхищенных взглядов мальчишек.