Я не был уверен, что мне следует возвращаться в Тэлфорд, но Фабиан и Вив в один голос твердили, что это просто необходимо – нужно и Ниррити проведать, и с лабораторией разобраться, и посмотреть на то, как Тобиас зальется слезами счастья, когда все мы ступим на порог замка. Последнее из их уст прозвучало наиболее убедительно, так что долго сопротивляться я не сумел.

Впрочем, зрелище я упустил – в замок меня доставили не собственные ноги, а носилки, на которых я в беспамятстве трясся от лихорадки. Опустевшее от магии тело оказалось чрезвычайно слабым, поэтому на корабле я словил какую-то заразу. Уже подумал, честно признаться, что богиня морей решила наказать меня за какое-то из моих злодеяний, но ее волны не потревожили корабль – напротив, капитан признался, что давно не видел такого чудного попутного ветра.

Две недели я тщетно пытался оправиться, пока с соседнего острова не приехал известный в этих краях лекарь. Он ничем, правда, не помог, но зато оказалось, что у него есть связи с Птичкой, а та смогла достучаться до Тристрама – так наша следующая встреча произошла гораздо скорее, чем я предполагал. Хотя для меня ее не было – я ничего не запомнил.

Когда впервые открыл глаза с полным осознанием того, что делаю, комната была пуста. Мне дали другие покои. Похожие на те, в которых я некоторое время играл роль мужа Иветт, но с одним заметным отличием – на стене напротив кровати висело длинное зеркало, и отраженный в нем человек порядком меня напугал. Из-под одеяла выбирался некто похожий на меня, но еще худее, бледнее, лохматый и вспотевший так, что на рубашке остались следы, которые вряд ли когда-либо отстираются. Не сдержав любопытства и подойдя ближе, я увидел на лице шрам – он шел от середины щеки до середины лба, прямо через глаз, но тот все еще был цел. Старые черты продолжали возвращаться – пока лишь в мелочах, но кто знает, может, вскоре я проснусь и обнаружу, что прежняя одежда стала мне мала.

У двери стояла стража, и я на мгновение выглянул в коридор, чтобы попросить прислать служанку с тазом воды. Потом еще раз. И еще. Отмыться от следов столь продолжительной болезни оказалось непросто, но в итоге я даже сумел избавиться от колтунов и увидел на щеках здоровый румянец.

Открыл окно. Оттуда пахнуло жизнью.

Набухли почки на деревьях, растаяли остатки снега, ветер стал теплым, а воздух хотелось вдыхать полной грудью. Наступила пора Редрами, первой известной нам богини. С нее все началось, как начиналось каждой весной. Кровь уходила под землю и давала семенам прорасти. Ради того Редрами – уже оттуда, из небесных просторов Эмеррейна – и затевала войны: чтобы один жил, другой должен умереть.

Воодушевившись видом преобразившегося Тэлфорда, я решил выйти на прогулку, но приставленный к покоям стражник остановил меня, схватив за плечо закованной в латы перчаткой.

– Его величество просил сообщить, когда вы придете в себя, и оставаться в постели до его прибытия.

– И вы сообщили?

– Да. Ожидайте, – строго отчеканил он, но, заметив выражение моего лица, уже мягче добавил: – Пожалуйста.

– Пусть ищет меня у храма.

И я ушел. Бедняга стражник аж заикаться начал, пытаясь меня остановить, но я не собирался слушать его доводы – даже будь один из них достаточно убедительным, гордость не позволила бы мне поменять решение, – а сделать это силой он все же не решался.

Я прошелся по уже знакомым дорожкам, осмотрелся. Солнце, казалось, слепило ярче прежнего, но и птицы пели громче, и люди звучали радостнее – видно, за недели в постели я просто отвык от света и чьих-либо голосов. Мне все хотелось отыскать плюсы своего нынешнего состояния, но как только я начинал убеждать себя, что чувствую невероятную легкость, тут же ощущал боль в животе или першение в горле, и желание притворяться улетучивалось. К этому придется долго привыкать.

В храме звучала музыка. Вообще-то я не собирался входить – думал дождаться Фабиана снаружи, но она лилась так маняще, что я сам не заметил, как застыл в проходе меж бесконечных скамеек. Девушка в балахоне жрицы сидела у алтаря за большим инструментом и перебирала струны, заставляя воздух вокруг себя искриться.

– Это…

– Арфа, – подсказал голос из-за спины.

– Хотел сказать «прекрасно», – бросил я, оборачиваясь. – Я отлично знаю, как выглядит арфа.

Фабиан стоял, сложив руки на могучей груди, и смеялся, ничуть не стесняясь того, что эхо от его хохота почти перекрывало звуки арфы.

– Ты ведь презираешь искусство.

– Поэзию – да, но в музыке нет слов. Она не лжет.

Королю Солианских островов время шло лишь на пользу – он ведь даже после того как поседел, умудрился снова обрести смоляные локоны. Вот и теперь мне казалось, что мышцы его раздались вширь, сделав и без того мощную фигуру почти невообразимо большой. Впрочем, может, это я уменьшился. Вполне вероятно.

Смотря на его лучезарную улыбку, смешно было вспоминать, каким страшным человеком я считал Фабиана, едва ступив на местную пристань.

Хотя с тех пор он, наверное, стал лишь страшнее. Просто я перестал бояться.

– Хорошо, что мы встретились тут, – вздохнул Фабиан, а затем махнул рукой жрице, чтобы та покинула храм. – Я как раз хотел кое о чем поговорить.

– Что, не с кем обсудить Семиглавие?

– А ты хоть строчку знаешь?

– Если решил, что теперь имеешь право цепляться ко мне, вспомни, сколько мне лет, и подумай еще раз.

Мы прошли к ближайшей к алтарю скамье и сели полубоком, лицом друг к другу. Несмотря на хорошее настроение, Фабиан очевидно нервничал. И если дело было во мне, то, возможно, не такой уж и безнадежной моя оставшаяся жизнь могла оказаться – пока люди помнят прежнего меня, я все еще им оставался. Даже если глаза потеряли цвет, а кожа покрылась рубцами прошлых поражений.

Я невольно потер ладонь, на которой во время прогулки обнаружил еще один старый шрам.

– Что ты собираешься делать с… ней? – начал я, чтобы не утонуть в беспокойных мыслях.

– Об этом я и хотел поговорить.

– Я думал, и… Тебе нужно дитя, чтобы освободиться. – Я заметил, как сжались челюсти Фабиана, но продолжил: – Заплатишь щедро какой-нибудь служанке… любая из них сойдет с ума от счастья, узнав, что ей доверили такое дело. Потом отправишь ее подальше, а ребенка, как убедишься в том, что он унаследовал силы, убьешь.

Фабиан выдохнул и посмотрел на меня с обескураживающим разочарованием в глазах.

– Правда считаешь, что я на такое способен?

– Нет, но способен я. Поручишь это дело мне.

Он зачесал волосы, встал с места и прошел к окну, чтобы я не мог видеть, как он борется с помехами своего морального компаса. Эта вещица часто сбоит, заставляя людей делать больше, чем они привыкли себе позволять, и нередко безвозвратно ломает их. Так, что к самой вещице они обращаться перестают.

Но Фабиана не сломали ни войны, ни божественные силы, ни интриги. И в этот раз он сдаваться отказался.

– Нет. Мы поступим иначе, – спустя несколько минут молчания заговорил он и вернулся на место напротив меня. – Я попробую жить как жил всегда, сдерживая силы. Сначала мне нужны были твои зелья, но теперь же я как-то справляюсь, да? Можем попросить Тристрама сделать несколько бутыльков на крайний случай, но вообще я способен их подчинить. Ты же видел, я не тронул Кьяру.

– Видел, – нехотя подтвердил я; тот случай казался погрешностью, случайным везением, хотя Фабиану об этом знать необязательно. – Но если все выйдет из-под контроля?

– Просто убьешь меня.

Я выдохнул так резко, что закашлялся и, казалось, едва не задохнулся. Не знал – смеяться, ведь он наверняка пошутил, или рыдать, что правитель тринадцати островов так наивен.

– Правда считаешь, что я смогу это сделать? – передразнил я, продышавшись, но спустя секунду понял, что неточно передал фразу, и попытался сгладить это, добавив: – Я и раньше с трудом тебя в чувства приводил. А теперь?

– Ну, прирежешь во сне, – пожал плечами Фабиан. – Что тут сложного?

Мне вспомнился Седрик, в мучениях погибший в собственной постели, и то, как долго я пытался смириться с мыслью, что позволил этому случиться.

Фабиан помахал передо мной ладонью, заметив, что я давно смотрю сквозь него.

– Я надеюсь на тебя.

– А если ты все же захочешь жениться? – опомнился я. Не следовало забывать, что он все еще просто мужчина, которому к тому же никто не греет постель. – Соврешь, что во время битвы…

– Не захочу.

– Не будь так уверен.

– Ты же сам говорил, что чем длиннее жизнь и сильнее магия… – усмехнулся он, но меня ничуть не успокоил этот довод. – Серьезно, Эгельдор. Я понимаю риски и хочу унести это бремя с собой в могилу. Никто не должен пережить того же, что я. Если бы ты знал, что творится у меня в голове. Каждую минуту…

Я боялся и представить. Каждый раз, когда прикасался к божественной магии, она едва не лишала меня рассудка. Удерживать ее внутри себя – бесконечная боль на грани сумасшествия, и оттого каждый приступ гнева Фабиана заставлял меня умолять богов о милосердии и благоразумии. Пока что помогало. Я надеялся, поможет и впредь.

– Поэтому ты должен пообещать. – Фабиан протянул руку; слишком часто он стал пользоваться тем, что я терплю его касания. – Ты убьешь меня, если я не сумею справиться сам.

Я пожал его руку и съежился от количества влаги, пусть и не знал, пот на чьей именно ладони выдал сложность этого решения.

– Обещаю.

Это случалось не в первый раз. Мне не было стыдно прежде, не было и теперь – я делал это из эгоистичных соображений, надеясь облегчить себе жизнь и не терзаться из-за того, что задел чьи-то чувства, ведь с последствиями придется разбираться не сразу, а когда-нибудь потом – может, не доживу.

Боги не осудят меня, даже засвидетельствовав наше рукопожатие. Нет смысла и пытаться. Мне не хватит сил, чтобы остановить его: ни физических, ни душевных. К тому же за спиной я держал скрещенные пальцы, которые прятал, прислонившись плечом к спинке скамьи, – говорили, так надежнее.

Иначе говоря, я солгал Фабиану.

И солгал бы, будь я хоть в сотню раз сильнее него.

* * *

Долго жить в замке я не мог – поползут слухи. Мое лицо хоть и примелькалось придворным, но вскоре до них дойдут вести из Ателлы, и реагировать на мое присутствие начнут иначе. Следовало покинуть обитель королей. Едва придя в чувства, я принялся рассматривать варианты, но Фабиан, как оказалось, решил все еще задолго до этого.

Так я стал обладателем домика на окраине Тэлфорда с прилегающими к нему виноградниками.

Прежнего владельца не стало прошлым летом, однако никто не хотел занимать его место – денег на столь богатое хозяйство у простого народа не было, а те, кто состоятельнее, не желали тратить силы на поддержание порядка на винодельне. Это наверняка было непросто, но я воодушевился, узнав о том, что смогу производить собственное вино. Дело с ягодами и бутылками я уже имел, изменятся только объемы.

Пожалел об этом решении я уже через пару недель, когда во время уборки у меня заболела спина. Разогнуться не мог! Пожаловался Тобиасу, который по просьбе короля забежал узнать, не нужно ли прислать кого-то на помощь, и бедняге пришлось тащить меня к лекарю.

– Неужели я так быстро старею? – ворчал я, еле переставляя ноги. Каждый шаг отдавался прострелом в пояснице. – Такими темпами еще пара лет, и сгину.

– Да вообще-то у людей постоянно что-то болит, – без эмоций ответил Тоб. – У меня вот ухо не слышит. Вив мучается с коленом. А его величеству как-то сломали нос, и теперь…

– Отвратительно.

– Что, тяжело? – усмехнулся он. – Привыкай.

– Надо было сдаться Кьяре и сдохнуть.

Тобиас остановился и посмотрел грозно. С учетом разницы в росте и полусогнутого положения выглядело, будто я съежился, ожидая не то удара, не то выговора, поэтому я попытался выпрямиться – и тут же задохнулся от боли.

– Перестань обижаться на жизнь, – посоветовал Тобиас строго. – Может, тогда она будет к тебе добрее.

Нельзя сказать, что он был прав. Если подумать, боги уже были ко мне благосклонны. Я жил в уединении, наслаждался роскошными видами, совершенствовал рецептуру вина – то же зельеварение, только гораздо более приятное и требующее больше времени. Изредка приглашал слуг для тяжелой работы; только первое время приказы им раздавал Тобиас, чтобы мне не приходилось показывать свое лицо. Но время шло, сменялись месяцы и годы.

И я менялся вместе с ними.

Лицо чуть ожесточилось и потеряло свежесть, проявилось еще несколько шрамов и неровностей кожи, волосы перестали блестеть. Фигура стала немного шире и крепче – сказалась ежедневная физическая нагрузка, которая помогала сбежать от ненужных мыслей. Я мог страдать об утраченной мощи сколь угодно, но это занятие не помогало вернуть и толику силы, поэтому вскоре мне надоело. Дел и без того было по горло.

Года через полтора я перестал скрываться от слуг, через два – начал без тревоги заявляться в замок в качестве любимого королевского винодела, которого в благодарность приглашали на ужины в обществе правителя. Разумеется, я бывал в замке едва ли не каждую неделю, но теперь отпала нужда надевать капюшон и пробираться через подземелье. Лабиринты благодаря этому я наконец-то изучил, и все же ходить по поверхности острова мне нравилось гораздо больше – я так привык к солнцу, что начинал быстро по нему тосковать. Может, дело в том, что жар магии давно не грел меня изнутри. Приходилось спасаться иначе.

И хотя я любил бывать один, как только вечер, который мы провели в малой столовой, заканчивался, я начинал ждать следующего.

Тобиас вновь завоевал доверие старого друга и наконец-то занял пустующую должность десницы. Фабиан мог не беспокоиться о том, что главный приближенный затеет заговор и свергнет его, ведь у Тобиаса была совсем иная цель. И приблизиться по большей части он хотел совсем не к правителю Солианских островов.

Вив сияла с каждым днем лишь больше, даже если после бурной ночи забывала нанести на лицо узоры. Она становилась старше, из юной девы, познавшей много невзгод и еще больше бед принесшей другим, превращалась в женщину, которую окружили любовью и вниманием. И пусть на людях она чаще отбивалась от заботливого Тобиаса, скрыть ее чувства оказалось невозможно. Заботу Фабиана она теперь принимала – позволяла и ругать себя, и хвалить, и беспокоиться о ней, – а мою обычно выпрашивала, зная, как я не люблю ее проявлять.

Вивиан Моро больше не заключала контракты со всеми, кто мог ей заплатить, – она стала верной подданной солианского короля. Но это не значит, что бросила свое ремесло.

А еще она начала разбираться в винах. И это, не буду скрывать, моя личная заслуга.

– Эй, глядите! – Запыхавшийся Тобиас примчался, когда мы все уже устроились за столом и принялись обсуждать нелепость, случившуюся с Фабианом во время совета. – Урвал у мальчишки в городе.

Он бросил на стол россыпь одинаковых листов, похожих на те, которые обычно используют для пересказа последних новостей. Только так они доходят до простых горожан, не имеющих ни порталов, ни собственных Птичек, – и, как правило, в виде, совершенно не отражающем реальность.

Я поморщился, стирая с листовки соус, в который она упала.

– Тебе понравится, – заверил Фабиан, с улыбкой разглядывающий рисунки и надписи. – Такого ты о себе еще не слышал.

О том, что весть принесут обо мне, я не мог и помыслить. Как-то очень тихо прошло мое исчезновение: никто не бросился искать меня и мстить, никто не объявлял награды за поимку, лишь я сам осторожничал, пытаясь не попадаться на глаза. Взглянув на Фабиана, в нетерпении затрясшего листовкой, я допустил короткую мысль, что это он не позволял мне знать о свежих слухах. Что ж, подобное было в его власти.

Я внимательно рассмотрел намокший лист. Талантливо нарисованная виверна парила над горными вершинами, гордо задрав морду, а на ее спине красовался молодой и… почти голый мужчина с длинными волосами. Над нахмуренным лицом огромными буквами написали: «Великий и Ужасный однажды вернется». Я еще раз присмотрелся к чертам, и хотя рисунок выполнили тушью и пером, мог поклясться, что в волосах не было красной пряди.

– Только не говорите Маркусу, что я отобрал у него прозвище, – усмехнулся я.

– Старику пора понять: он уже не тот, что прежде, – возразила Вив. – Да и до Ноксианских островов эти страшилки наверняка добрались раньше, чем до нас.

– Еще и в одних штанах… Сиди я там в таком виде, точно не смог бы вернуться.

– Где тот бунтующий чародей, одежда на котором появлялась лишь на официальных приемах? – поддразнивал Фабиан. – Я тебя не узнаю.

Я взглянул на него с укором, пусть и знал, что он едва ли собирался меня задеть.

– Сиди дома, мерзляк, – тут же махнул рукой он. – Не нужно никуда возвращаться.

За окном защебетали птицы. Это стало неотъемлемой частью моего дня – я порядком привык просыпаться под их чарующие песни и иногда часами лежал, вслушиваясь в звуки природы и смотря в небо, где изредка появлялись фигуры Ниррити и ее подросших детишек. Виверна не забыла меня. Иногда она прилетала поздороваться и топтала мой виноград, но сколько бы я ее ни ругал, в следующий раз все повторялось. Я понимал почему – она не знала, что я пытаюсь ей втолковать. Больше мы не могли общаться без слов. Ее доброта – лишь призрак прошлого, награда за то, что и я когда-то был к ней добр. Впрочем, мне и этого оказалось достаточно. Какой еще винодел мог похвастаться дружбой с виверной?

Пришлось замедлиться. Перестать догонять собственную славу, драться за ненужные деньги, заставлять кого-то меня бояться. Отныне никому, кроме нескольких неравнодушных, не было до меня дела, и это странным образом успокаивало. Может, в старости я заскучаю по годам, когда у моих ног лежал целый мир, но сейчас там были только виноградники, погибающие из-за малейшей непогоды. Слишком много забот, чтобы успевать думать о прошлом.

Я дома. И наконец-то я понял, что это значит.