Мистер Эванс сидел в своём кабинете в отделении банка в Нью-Йорке и просматривал свежие газеты, одна из которых оказалась на испанском языке. Испанский он знал плохо, на уровне простейших фраз, но секретарь озаботился сделать её перевод на английский, и теперь текст, отпечатанный на машинке, лежал рядом с газетой, покрытой его пометками.

Статья крайне озадачила мистера Эванса, да и буквально всё, что произошло на днях в столице Мексики, встревожило его до такой степени, что он не находил себе места. Те, с кем он завязал весьма тесные и, как ему казалось, надёжные знакомства: генерал де ла Вега и его сподручный Альварес Чикако — погибли. Точнее, оказались самым банальным образом убиты, и не только они.

Удар, нанесённый неведомыми людьми, оказался слишком силён, а письмо с недвусмысленными угрозами банкиру Карлосу Обрегону, который в свете двух убийств воспринял его слишком серьёзно, довершало картину. Да, с этим надо что-то делать, но вот что? И главное, на кого подумать? На этого мальчишку, Эрнесто де ла Барра? Так он пропал и, скорее всего, погиб в джунглях или сбежал туда и теперь носа не кажет. Да и не смог бы он этого сделать сам, тут задействованы слишком большие силы и средства. И особняк взорван, ВЗОРВАН!

Странно это всё, очень странно, и значительные потери для его бизнеса, не говоря о том, что вложения в мексиканские концессии теперь висели на волоске. Эванс отложил газету и потёр переносицу, жест, который выдавал его беспокойство больше любых слов.

За окном, на Уолл-стрит кипела обычная жизнь: грохотали омнибусы, сновали клерки в котелках, и никто из этих занятых людей не подозревал, что в кабинете с массивной дубовой дверью решается судьба не только мексиканских кредитов, но, возможно, и его собственная. Эванс уже не молод, и такая встряска, как потеря генерала, с которым они делили не только прибыль от поставок промышленных товаров в Мексику, но и кое-что посерьезнее, выбивала из колеи.

— Джонс! — произнес он, не повышая голоса, но с той властной ноткой, которая заставляла секретаря появляться мгновенно.

Дверь бесшумно открылась, и на пороге возник молодой человек в безупречном сюртуке, с блокнотом в руке.

— Сэр?

— Что там от нашего человека в Мехико есть? — спросил Эванс, глядя прямо перед собой на портрет президента Кливленда. — Я же велел связаться с ним сразу после получения этих известий?

— Ответа пока нет, сэр, — тихо сказал Джонс. — Последняя телеграмма пришла три дня назад. В ней говорится, что полиция топчется на месте, имени убийцы они не узнали, а генеральские друзья предпочитают не распространяться о том, что произошло.

— Пусть все агенты займутся этим вопросом, — оборвал его Эванс. — Мне нужно имя, Джонс. Имя или хотя бы приметы убийцы. Генерал де ла Вега слишком много знал о наших делах, и если его убрал кто-то из своих, то этот кто-то может прийти и сюда.

— Есть ещё письмо, которое получил Карлос Обрегон, — осторожно напомнил секретарь. — Довольно странное письмо. Вот справка о графологической экспертизе почерка и манеры письма.

— Читай.

— Сию секунду, мистер. Так, здесьуказали следующее: «…написано от руки, но почерк намеренно искажён, имеются странности, как будто письмо написано человеком, хорошо знающим испанский, но при этом являющимся иностранцем».

— В смысле? — удивился Эванс.

— Ну, как тут сказано: есть некоторые особенности написания слов испанцами и мексиканцами, а также людьми, которые хоть и грамотно пишут, и отлично разговаривают на испанском, но всё равно допускают мелкие ошибки.

— М-м-м, дьявол кроется в мелочах.

— Да, шеф, и здесь эти ошибки указаны. Нет сомнения, что письмо писал иностранец.

— Понятно, то есть это явный наёмник?

— Так считают эксперты, шеф.

Эванс откинулся в кожаном кресле, взял со стола серебряный портсигар, достал тонкую сигару, щёлкнул крышкой. Закурил, выпустил дым в потолок, прищурился.

— Наёмник, — повторил он задумчиво. — Это уже кое-что. Наёмников не нанимают за спасибо. Кто-то заплатил ему, и заплатил хорошо, раз он убрал генерала и его подручного. Вопрос только, кто? Конкуренты? Повстанцы? Или, может, свои же из Мехико, которым генерал перешёл дорогу?

— Мы проверяем всех, мистер Эванс, — Джонс говорил спокойно, но с той ноткой деловой озабоченности, которую его босс ценил больше всего. — К сожалению, пока зацепок нет. Полиция в Мехико молчит, газеты пишут что попало. Единственный человек, кто мог что-то знать — Карлос Обрегон, но он после получения письма заперся в своём доме и никого не принимает.

— Обрегон — трус, — бросил Эванс, стряхивая пепел. — Я его хорошо знаю, он боится собственной тени. Но если его напугали до такой степени, что он сидит в четырёх стенах, значит, письмо — не пустая угроза.

Он замолчал, обдумывая ситуацию. В кабинете тикали напольные часы в раме из красного дерева, подарок от одного английского партнёра. На Уолл-стрит уже смеркалось, и в окнах напротив зажигались жёлтые квадраты света.

— Ладно, — произнес Эванс наконец. — Забудем пока про имя. Ищем не имя, а того, кто за этим стоит. Наёмник — всего лишь инструмент. Найди, кто нанял его, и тогда мы выйдем на исполнителя.

— Это сложнее, шеф, — признал Джонс. — В Мексике сейчас каждый действует сам за себя. Кастовая война, борьба за рудники и концессии, торговля сизалем — везде крутятся такие деньги, что за них убивают без колебаний.

— Я знаю, — усмехнулся Эванс, — потому я в этой игре. Джонс, подключи нашего человека в Британском Гондурасе. Пусть поспрашивает среди торговцев оружием. Если наёмник — иностранец, возможно, он закупался там, а не в Мексике. Англичане в Гондурасе много чего продают, и языковой барьер для них не помеха. Купил же он где-то взрывчатку?

— Будет сделано, сэр.

— И ещё, — добавил Эванс, когда секретарь уже взялся за дверную ручку. — Отправь телеграмму Карлосу Обрегону. Напиши, что я предлагаю ему встретиться. Не в Мехико, а здесь, в Нью-Йорке. Пусть приедет, я оплачу дорогу. Трусы любят, когда за них платят.

— Понял, шеф.

Дверь закрылась. Эванс погасил сигару в тяжёлой пепельнице, достал из сейфа небольшой кожаный блокнот, раскрыл на странице, помеченной как «Мексика — расходы», и карандашом приписал внизу: «Поиск наёмника — 2 тыс. долларов предварительно».

Цифра вышла внушительная, но он вывел её без колебаний. Тот, кто убил генерала де ла Вегу, перерезал ниточку, которая вела к половине его южных доходов. Ниточку надо пришить обратно или найти того, кто её перерезал, и перерезать ему горло.

— Добро пожаловать в большой бизнес, — пробормотал он себе под нос и захлопнул блокнот.

* * *

Падре Антонио никогда не отстранялся от печати и всегда внимательно следил за новостями. Вернее, за новостями следил один из его многочисленных помощников-монахов. Этот монах проживал в монастыре и не пропускал ни одной значимой вести, написанной в газетах. А уж подобного рода известия пропустить оказалось попросту невозможно.

Новость об убийстве генерала де ла Веги падре воспринял с удовлетворением, значит, Эрнесто смог добраться до него. Родной дядя Эрнесто, дон Альберто Вальдеромаро, тоже уже наверняка слышал об этом, и им будет что обсудить. Если малыш сумел добраться до генерала, значит, он сможет добраться и до человека, на которого указал он, настоятель монастыря Сан-Франциско в Мериде. И если Эрнесто справится, значит, не зря в него вкладывалось столько сил и надежд, и у церкви появится свой меч, вернее, стилет, что станет разить верно и без промаха, в самое сердце.

А через три недели подоспела следующая новость, которая заставила чаще забиться сердце старого падре. Эрнесто смог выполнить его задание, и сделал это весьма нетривиальным способом, взорвав масонскую ложу вместе с одним из её главных обитателей. И за последние десять лет это оказалась самая лучшая новость, о которой падре слышал.

Встав с кресла, он прошёлся по узкой келье, бормоча про себя слова молитвы, тем самым замаливая грехи своего подопечного. И пусть Бог далеко, пусть Он знает, что они скорбят, совершив данный проступок. К сожалению, жизнь не делает скидку на терпение и смирение, и иногда приходится совершать неблаговидные поступки, как во славу Господа, так и во имя Его защиты. Что же, этот грех он будет замаливать долго, но и цена, которую им пришлось заплатить, абсолютно оправдана.

Со смертью этого лживого масона Диасу станет нелегко, и он пойдёт на определённые уступки, на которые раньше не пошёл бы ни при каких обстоятельствах. А так ему придётся принимать в расчёт то, что сейчас произошло. Никогда ранее никого не взрывали и даже не пытались этого сделать. Эрнесто молодец, выбрал такой способ, в котором никто не сможет заподозрить руку церкви. Никто!

Падре Антонио подошёл к узкому, забранному решёткой окну и долго смотрел на залитый солнцем монастырский двор, где послушники в чёрных сутанах сновали по своим делам, не ведая, какие бури разыгрываются в душе их настоятеля. Мысли его текли неспешно, одна за другой, словно чётки в руках.

Диас был масоном. Это знали все, и не просто масоном, а членом Верховного Совета Шотландского ритуала, человеком, который в декабре 1889 года, как раз в эти дни, председательствовал на торжественном заседании Великого Символического Собора (Gran Dieta Simbólica), объединившего все ложи страны под его единоличным контролем.

Он пожимал руки братьям, произносил тосты за процветание Ордена, и на груди его поблёскивал масонский знак пеликана, символ самопожертвования, под которым он сам себя числил в иерархии. Вот ведь ирония судьбы: президент, носивший титул «Pelícano», считал себя неприкосновенным, полагая, что никто не посмеет тронуть его соратников. Теперь же он должен понять, что есть силы, не признающие ни масонских степеней, ни президентской власти.

«Нет, он не поймёт», — подумал старый священник с горечью. — Слишком долго он пил из этой чаши. Слишком многим обязан братьям по ложе.

И действительно, путь Порфирио Диаса к власти оказался вымощен масонскими связями. После поражения французской интервенции именно ложи помогали ему сохранять влияние, а в 1876 году вернуться из изгнания и поднять восстание. А теперь этот человек, который жонглировал интересами церкви, армии и помещиков, потерял одного из своих самых верных псов. Генерал де ла Вега был не просто военным, он являлся связующим звеном между президентским дворцом и теми, кто решал многие вопросы на границе с Мексикой и США.

Падре Антонио перекрестился и вернулся к столу, где лежала стопка свежих газет. Он пробежал глазами колонку новостей, но мысли его были далеко. Церковь, которую Диас официально держал на расстоянии, на самом деле давно уже плела свою паутину. Никто не отменял законов Реформы, никто не возвращал отобранных земель, но кто мешал священникам открывать школы, воспитывать детей в страхе Божьем, собирать сведения, которые потом оседали в нужных руках? Никто. Потому что Диас понимал: тронь он церковь, и сразу рухнет та хрупкая стабильность, ради которой он продал душу.

«Старый лис», — усмехнулся про себя падре, откладывая газету. — Он думал, что перехитрил абсолютно всех: и либералов, и клерикалов. Ан, нет.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите, — сказал он негромко.

На пороге появился молодой монах, запыхавшийся, в пыльной рясе, лицо которого покрывал обильный пот.

— Падре, — выпалил он, едва переведя дух, — от брата Хуареса из Кампече весточка. Его человек видел того, о ком вы спрашивали. Он жив и движется к Мериде.

Падре Антонио медленно кивнул, пряча глубоко внутри невольную улыбку.

— Хвала Всевышнему, — произнёс он. — Скоро у нас состоится разговор с сеньором Меркадером. Разошли весточки всем нашим людям, чтобы они перехватили его и привели в монастырь, боюсь, что юноша не собирается посещать старого падре, а сразу отправится в джунгли, а это неправильно и несправедливо по отношению к нему. Он нужен мне здесь для определённого разговора. А сейчас ступай, и поторопись, его не должны упустить!

— Слушаюсь, сеньор, гвардиан, — монах поклонился и вышел, а падре снова повернулся к окну.

Во дворе, в тени апельсиновых деревьев, двое послушников перебирали чётки, не замечая ничего вокруг. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на древние камни монастыря Сан-Франциско, обители, которая помнила ещё конкистадоров и знала тайны, способные потрясти саму основу президентского дворца в Мехико.

«Теперь главное, — подумал старый священник, — чтобы Эрнесто на время исчез, он ещё понадобится, но не сейчас».

Он опустился на колени перед распятием и начал читать «Отче наш», на этот раз не замаливая грехи, а прося силы для того, кто сейчас находился далеко, на пыльных дорогах Юкатана, и в чьих руках, сам того не ведая, лежало больше, чем одна человеческая жизнь.

* * *

В это время Пеликан, он же президент Порфирио Диас, рвал и метал, расхаживая по своему кабинету и буквально плюясь в лицо верховному полицейскому комиссару Мексиканской республики.

— Что происходит у меня в стране, я спрашиваю, что происходит? Буквально под боком президентского дворца разносят в щепки особняк, в котором собираются уважаемые люди! Мне самому там приходилось бывать! И что? Меня тоже могли убить?

Верховный комиссар, пожилой генерал в безупречном мундире, стоял навытяжку, боясь проронить хоть слово. Кабинет в Национальном дворце, с его высокими потолками и старинными фресками, казался сейчас тесной клеткой, по которой метался разъяренный зверь. Диас подошел к массивному письменному столу, оперся кулаками о столешницу и склонился к самому лицу подчиненного.

— Зачем я вас держу и трачу деньги? Чтобы вы скрежетали зубами и разводили руками? Нужно найти негодяя, который это устроил, достать его хоть из-под земли! И немедленно, слышите, немедленно⁈

— Си, сеньор президент, — выдавил из себя комиссар, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Никаких «си»! — рявкнул Диас, выпрямляясь. — Это не просто бандит, это враг государства. Он посмел ударить в самое сердце столицы. Если масоны думают, что можно безнаказанно взрывать их же собратьев, то они ошибаются. Погибли члены Верховного Совета Шотландского ритуала, и они должны быть отомщены!

Он замолчал, отошел к высокому окну и уставился на снующие по площади фигурки пешеходов. Где-то там, среди этой суетливой толпы, мог скрываться тот, кто разрушил покой его ближайшего окружения. В голове генерала пронеслась мысль: «Если взрывчатка подложена там, куда хожу я, значит, моя охрана ни на что не годна. И это сейчас, когда я только начал выстраивать свой новый порядок».

Он резко повернулся к комиссару, и его голос стал холодным, как лезвие мачете.

— Через три дня я жду доклад. Имя, приметы, связи. Если вы не найдете преступника, будете уволены в отставку. Убирайтесь!

— Слушаюсь, сеньор президент! — комиссар попятился к двери и выскользнул вон, оставив Диаса одного в тишине огромного кабинета.

Президент Мексики, масон «Пеликан», тяжело опустился в кресло, вытер платком вспотевший лоб и нажал потайную кнопку под столом. Из двери, скрытой за книжным шкафом, бесшумно появился адъютант в штатском.

— Полковник Родригес, — устало произнес Диас. — Отправьте срочную телеграмму в Веракрус. Пусть прочешут и перетряхнут весь порт. И свяжитесь с генералом Рейесом в Монтеррее. Возможно, эта гадина попытается сбежать через Техас.

— Сделаю, сеньор президент, — ответил адъютант, делая пометки в блокноте.

— И еще… — добавил Диас, прикрывая глаза. — Распорядитесь, чтобы завтра утром мне доложили о настроениях в армии. Это не просто убийство. Это сигнал, и тот, кто его послал, хочет, чтобы мы дрожали. Но дрожать будем не мы.

Адъютант бесшумно исчез, а Диас остался один, размышляя о том, что игра, в которую он так долго играл, внезапно стала слишком опасной. Враг, которого он не видел, уже нанес удар. Ответ должен оказаться быстрым и страшным. Он должен затмить саму мысль о сопротивлении его режиму. Но в кого надо бить, вот в чём вопрос⁈

Гнев президента, что имел в виду развалины особняка на бульваре Пасео-де-ла-Реформа, казался всепоглощающим, но за ним стоял холодный, аналитический ум диктатора. За годы у власти он научился просчитывать угрозы, и сейчас, в своём кабинете, он перебирал мысленно список врагов, у каждого из которых имелись и мотивы, и возможности.

Как Великий Мастер Шотландского устава, который незадолго до описываемых событий, в декабре 1889 года, председательствовал на торжественном заседании Великого Символического Собора, объединившего все ложи страны под его единоличным контролем, Диас прекрасно понимал хрупкость этого единства.

Внутри самого масонства зрело недовольство его всевластием, а конкурирующие ложи имели свои амбиции и интересы. Не были ли эти люди, собравшиеся в ложе, политическими соперниками его собственных сторонников, ставшими жертвами внутриорганизационной борьбы? Возможно, они навлекли на себя гнев тех, кто решил покончить с ними раз и навсегда.

Более тревожной и вероятной казалась ему угроза из его собственного ближайшего окружения. Технократы-позитивисты, известные как «сьентификос» (Científicos) — эти «учёные» советники, возглавляемые кланом всесильного министра финансов Хосе Ивеса Лимантура. Формально они были его опорой, но их европейский лоск, презрение к простому народу и растущая жажда власти давно вызывали у Диаса подозрения. Лимантур и его люди просчитывали всё до мелочей и, если бы они решили, что старый генерал мешает их прогрессу или стал неудобен для их амбиций, избавиться от конкурента в собственной ложе стало бы для них задачей почти академической.

Другие группы вызывали у Диаса простое раздражение. Одной из главных головных болей для него оставались либералы. В 1889 году именно они стояли у истоков создания политических клубов, призывавших к переменам, и использовали прессу для критики его всевластия. К 1889 году его противостояние с этим лагерем длилось уже не одно десятилетие.

В последние годы в политических кругах набирал силу человек, которого Диас сначала считал верным псом, но который теперь внушал ему всё большее беспокойство — генерал Бернардо Рейес. Этот харизматичный губернатор Нуэво-Леона стал настоящим «хозяином» севера, создавшим собственную сеть шпионов и сторонников. Пока он клялся в верности, набирая политический вес, Диас не мог исключать, что Рейес, желая ускорить свой приход к власти, мог организовать взрыв, чтобы дискредитировать его. Ведь убитые в ложе оказались из другого лагеря.

Также Диас хорошо помнил свои слова: «Преследование Церкви означает войну». И хотя он заключил с ней хрупкое перемирие, наложившее отпечаток на всю политическую жизнь, он знал, что в ризницах не утихали заговоры. Епископы, формально подчинившиеся режиму, терпели его лишь до поры, а их влияние на умы в сельской глубинке оставалось огромным. Взрыв, устроенный в самом сердце враждебного им масонского оплота, был в их стиле: это удар из тени, без лишнего шума, но с большим смыслом. Если бы его удалось списать на радикалов, руки церкви остались чисты, а он лишился бы важных союзников.

И, наконец, существовала угроза хаоса, которую он презирал, но не мог игнорировать. Маргиналы, городские низы, радикалы, мечтающие разрушить старый мир. Анархисты уже пытались покушаться на него самого, и их методы являлись столь же жестокими, сколь и бессмысленными. Не мог ли какой-нибудь безумец, вдохновлённый идеями всеобщего равенства или движимый жаждой мести, решить начать «охоту на масонов»? Это вполне в их духе.

Диас не знал, кто прав, но он знал одно: кто-то бросил ему вызов. Его сеть информаторов и шпионов сейчас должна заработать на полную мощность. Кто бы ни стоял за этим взрывом: старые враги, амбициозные генералы или «учёные» советники, они должны быть найдены и уничтожены, чтобы самому остаться у власти. Или они, или он, другого не дано!