Немец подошёл ровно в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже, и уже по одной этой точности Даллес понял, что прислали не мелкую сошку.

Он был немолод, сух, прям, в лёгком светлом костюме, какой носят люди, привыкшие к югу, и держался с той спокойной непринуждённостью, что даётся не партийным билетом, а веками и поместьями за спиной. Поклонился сдержанно, попросил разрешения присесть, будто и вправду был случайным соседом по террасе, и Даллес, кивнув на плетёное кресло напротив, отметил про себя всё разом: и холёные руки без единого перстня, и старомодную учтивость, и глаза, светлые, спокойные, ничего не выдающие. Не солдафон. Не крикун из тех, что были при прежнем. Аристократ, дипломат старой школы, из тех, кого новый человек в Берлине вернул из отставки и приблизил, потому что умные нужны всякой власти, а особенно власти, которая хочет держаться долго.

Назвался он бароном, и фамилию Даллес тут же аккуратно забыл, потому что фамилия эта наверняка была не настоящей, а если и настоящей, то к делу отношения не имела. Важно было не имя. Важен был человек за именем, а человек был серьёзный.

Заказали по бокалу. Поговорили сперва о пустом, как и полагается, о погоде, о море, о том, что Ривьера в этом году особенно хороша, что урожай нынче выдался славный, что война, слава богу, обходит эти благословенные берега стороной. Немец говорил по-английски безупречно, с той чуть архаичной правильностью, что выдаёт язык, выученный до всякой политики, в хорошем университете, у хорошего профессора. Даллес отвечал в тон, и оба они с удовольствием играли в эту игру, зная, что она лишь разминка, лёгкая пристрелка перед настоящим разговором, и оба ждали, кто первый свернёт на дело.

Свернул немец. И по тому, как он это сделал, Даллес снова оценил противника: тот не стал ходить вокруг да около, не стал набивать цену намёками, а поставил стакан, помолчал ровно столько, сколько нужно, и сказал негромко, глядя на море, а не на собеседника:

— Ваша страна и моя не воюют, господин Даллес. Это редкое и, я бы сказал, ценное обстоятельство. Грех им не воспользоваться, покуда оно есть.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Даллес.

— Есть на свете вещи, в которых наши интересы не просто близки. Они совпадают. — Немец повернул к нему светлые глаза. — Вас ведь тоже беспокоит восток, не так ли? Не может не беспокоить.

Вот оно, подумал Даллес. Зашли. И зашли грамотно, с той стороны, с какой не поспоришь.

— Восток беспокоит многих, — сказал он осторожно.

— Восток должен беспокоить всех, у кого есть глаза, — поправил немец, и в голосе его впервые прошла тень чего-то живого, не наигранного. — Мы, господин Даллес, воюем с русскими третий год и знаем их, как никто. Поверьте человеку, который видел это своими глазами: то, что идёт с востока, не остановится на наших границах. Не в русском обычае останавливаться, когда прёт сила. Сегодня они бьют нас. Завтра, положим, добьют, если так пойдёт. А послезавтра эта сила, эта чёрная орда, которую мы тут держим ценою своей крови, покатится дальше, на запад, до самого Ла-Манша, а там, чем чёрт не шутит, оглянется и на ваш океан. Мы для вас, господин Даллес, не противник. Мы для вас плотина. И вам бы стоило подумать, прежде чем радоваться, что плотину эту размывает.

Хорошо говорит, подумал Даллес. Складно. И ведь по сути прав, вот что досадно. Русских и вправду надо было чем-то унять, эта мысль давно уже не давала спать умным людям по обе стороны Атлантики. Но Даллес не для того ехал через пол-Европы, чтобы соглашаться с первым же красивым доводом. Он ждал, к чему немец поведёт, потому что всякий, кто рисует тебе страшную картину, рисует её не даром, а чтобы что-то с тебя за неё получить.

— Допустим, — сказал Даллес. — Допустим, я разделяю ваши опасения. Что же вы предлагаете?

Немец чуть помедлил.

— Малость. Ту самую малость, которая вам ничего не стоит, а стоит очень многого. У вас, у Америки, есть то, чего нет у нас: вес. Голос, к которому русские вынуждены прислушиваться, потому что вы кормите их, вы возите им через океан танки, тушёнку, сапоги, весь их фронт стоит на вашем ленд-лизе. Скажите им остановиться. Не вы лично, разумеется, а ваш президент, ваше правительство, тихо, по-дружески, через нужные каналы. Скажите: довольно, господа, дальше нельзя, дальше вы нарушаете равновесие, дальше мы будем недовольны. И они послушают. Не могут не послушать того, кто держит их снабжение. Пусть остановятся на нынешних рубежах, пусть будет ничья, пусть Европа выдохнет. Вот и всё, чего мы просим. Одно ваше слово.

И замолчал, откинувшись, с видом человека, выложившего на стол всё.

Даллес не ответил сразу. Он взял бокал, отпил, поставил, дал паузе повисеть, потому что понял главное: немец хочет спастись чужими руками. Красиво завёрнуто, а суть простая. Германия увязла, Германия не может остановить русских сама, и вот немец пришёл просить, чтобы это за него сделала Америка. Уймите нашего врага, а мы, так и быть, разрешим вам нас спасти. И ни слова о том, что Германия даст взамен. Ни полслова. Как будто спасение самой Германии есть уже достаточная плата для Америки. Как будто Америка обязана таскать для Берлина каштаны из огня просто по доброте душевной и из общего страха перед русскими.

Нет, любезный барон, подумал Даллес. Так не пойдёт. Каштаны нынче дороги.

— Я вас понял, — сказал он медленно. — И многое из того, что вы сказали, я готов разделить. Русских, пожалуй, и вправду стоило бы придержать. Но вы, барон, человек умный и деловой, и вы не хуже меня знаете, что за услугу платят услугой. Вы просите, чтобы моя страна вмешалась, употребила свой вес, рискнула своими отношениями с русскими, которые, к слову, покуда наши союзники против Японии. Это немалый риск и немалая услуга. И я хотел бы понять, что моя страна получит взамен. Не Европа, не человечество, не абстрактное равновесие. Америка. Что получит Америка.

Впервые за весь разговор немец посмотрел на него с чем-то похожим на уважение. Кажется, он ждал, что американец клюнет на страх, на красивые слова о плотине и орде. А американец не клюнул, а сразу перевернул стол и заговорил о цене. Это немцу, судя по всему, понравилось. С этим было понятнее.

— Назовите вашу цену, господин Даллес, — сказал он тихо.

И Даллес назвал.

— Две вещи, барон. Всего две, но обе твёрдые. Первое. Когда всё это кончится, когда с русскими на востоке так или иначе будет улажено и у Германии освободятся руки, ваша страна вступает в войну с Японией. На нашей стороне. Не словом, не сочувствием, а по-настоящему, флотом, если он у вас будет, техникой, ресурсами, чем сможете. У нас с японцами счёт кровавый и долгий, и мы намерены довести его до конца, и мы желаем, чтобы Германия была в этом деле с нами, а не смотрела со стороны. Это первое.

Немец слушал, не меняясь в лице.

— Второе. И это, барон, для нас важнее первого, так что прошу отнестись со всем вниманием. Германия раз и навсегда признаёт обе Америки, Северную и Южную, от Аляски до мыса Горн, зоной исключительных интересов Соединённых Штатов. Убирает оттуда руки, и уже безвозвратно. Никакой немецкой возни в Аргентине, в Бразилии, в Мексике, нигде к западу от Атлантики. Ни ваших банков, ни ваших советников, ни ваших тихих людей. Западное полушарие наше, целиком и бесповоротно, и Берлин это признаёт письменно и держит слово. Вот наша цена за то, чтобы шепнуть русским нужное слово. Уймём вам восток, но за это вы уходите с наших материков и деретесь за нас с Японией. Услуга за услугу, барон, как вы и сказали.

Он замолчал и стал ждать, глядя немцу прямо в светлые спокойные глаза.

Немец долго молчал. Он не выказал ни удивления, ни возмущения, ни радости, он просто взвешивал, и Даллес почти видел, как за этим спокойным лбом ходят гири, прикидывая, что можно уступить сразу, что выторговать, что придётся отдать на откуп самому канцлеру. Аляска до мыса Горн. Война с Японией. Немало запросил американец. Но и просил немец не о малом, просил, в сущности, спасения, а за спасение всегда платят дорого, это немец понимал не хуже Даллеса.

— Это большие вопросы, господин Даллес, — сказал он наконец. — Слишком большие, чтобы решить их здесь, за вином. Я не уполномочен давать вам ответ. Я уполномочен лишь слушать и передать.

— Я и не жду ответа сегодня, — спокойно сказал Даллес. — Я жду, чтобы вы передали мои слова тому, кто ответ дать может. Передайте всё, как есть, барон. Слово в слово. Ваш канцлер человек умный, он поймёт, что цена справедлива. Мы не грабим вас. Мы предлагаем сделку, в которой каждый получает, что ему нужнее всего: вы, немцы, спасаете свою шкуру на востоке, мы, американцы, получаем свободные руки в своём полушарии и лишний штык против японца. Разумно. По-деловому. Без сантиментов.

— Я передам, — сказал немец и поднялся. — Слово в слово, обещаю вам.

Они не пожали рук. Немец лишь склонил голову, как в начале, надел шляпу и пошёл прочь по набережной, прямой, сухой, неторопливый, и скоро растворился в пёстрой курортной толпе, среди дам с зонтиками и белых официантов, и уже нельзя было сказать, что вот этот немолодой господин только что выслушал условия, на которых, может статься, перекроят полмира.

Даллес остался за столиком. Он допил вино, подозвал официанта, заказал ещё бокал и сигару, и, откинувшись, прикрыл глаза от солнца. Он был доволен собой. Он приехал слушать, а вышло, что не только выслушал, но и продиктовал свою волю, и притом такую, от которой Вашингтон, пожалуй, крякнет от удовольствия: и Японию помогут добить, и полушарие расчистят, и всё это ценою одного тихого слова, шепнутого русским. Дёшево. Выгодно. Красиво.

Правда, оставалась одна мелочь, о которой Даллес старался пока не думать, потому что она портила всю стройную картину. Мелочь была вот какая: чтобы шепнуть русским нужное слово, надо, чтобы русские это слово послушались. А послушаются ли они? Тот, кто сидел сейчас в Кремле и вёл эту страшную войну, до сих пор не слушался никого и делал ровно то, что считал нужным, с непонятной, пугающей, нечеловеческой какой-то уверенностью в своей правоте. И как знать, не окажется ли, что и это красивое посредничество разобьётся о глухую сталинскую стену, о того непонятного человека на востоке, который почему-то всегда, всю войну, знал наперёд то, чего знать не мог, и делал по-своему, и выходил прав.

Но об этом Даллес думать не стал. Дело сделано, слово сказано, а до Кремля отсюда далеко, и торопиться некуда. Он поднял бокал, поглядел сквозь него на солнце и отпил. В конце концов, его дело было предложить. А согласятся ли там, в Москве, лечь под чужую волю, это уже не его забота. Это забота того, кому он шепнёт.

А немец в это время шёл по набережной прочь от отеля, неспешно, разглядывая витрины, кивая встречным дамам, и думал свою думу, которой Даллес при всей своей прозорливости не видел и видеть не мог.

Думал он о том, что американец, в сущности, глуп. Умён, ловок, а всё же глуп той особой глупостью богатого человека, который верит, будто всё на свете можно купить и всякая сделка, раз ударили по рукам, будет исполнена. Признать полушарие американским? Отчего же не признать. Бумага стерпит, а подпись ничего не весит, покуда за ней не стоит сила прийти и взыскать, а через океан её тянуть долго и накладно. Убрать людей из Аргентины, из Бразилии? Уберём открыто, оставим тихо, свои каналы не рвутся так легко, как рвутся договоры. А главное, эта потеха с Японией.

Вот тут немец даже усмехнулся про себя, тонко, одними губами.

Вступить в войну с Японией на стороне Америки. Пообещать это можно хоть сейчас, хоть письменно, хоть с печатью. Отчего не пообещать то, чего всё равно не придётся исполнять. Ибо кто, скажите на милость, кто и когда заставит Германию по-настоящему воевать с японцем на другом краю света, за американский интерес, проливая немецкую кровь ради того, чтобы Штаты одни владели Тихим океаном? Никто. Пообещаем, подпишем, а когда придёт срок платить по счёту, всегда сыщется тысяча причин: то флот не готов, то на востоке ещё не улажено, то внутренние сложности, то ещё что. Обещать воевать с Японией можно ровно до той минуты, пока это обещание нужно, чтобы получить американское посредничество, а как только русские будут уняты, оно станет пустой бумажкой, и пусть тогда господин Даллес попробует взыскать долг. Взыскивать будет нечем и не с кого.

Так что цена, которую заломил американец, только с виду была велика. На деле же из двух её половин одна, про полушарие, стоила недорого, а другая, про Японию, не стоила вовсе ничего, потому что платить по ней никто не собирался. А спасение на востоке, ради которого всё и затевалось, было настоящим, живым, кровью оплаченным. Выходило, что это он покупает своё спасение за фальшивую монету, а глупый богатый американец берёт эту монету за чистое золото и ещё радуется удачной сделке.

Немец дошёл до угла, где ждал его неприметный автомобиль, сел, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Он сделал своё дело. Он передаст канцлеру, что американец согласен, что цена приемлема, что дорогу к спасению можно считать нащупанной. А про то, что половина этой цены никогда не будет уплачена, говорить не надо, тот и сам поймёт, ибо умён и понимает без лишних слов. И барон, и хозяин, пославший барона, знали одну простую вещь, которой не знал сытый американец на солнечной террасе: договоры пишутся не для того, чтобы их исполнять, а для того, чтобы выиграть время. А время нынче было дороже всякого золота и всякой нефти. Время решало всё.