Дарина. Январь. Первая неделя игры.

Играть оказалось до смешного просто.

Не потому что легко притворяться. Просто Клим сразу понял, что от него нужно и делал именно это. Не больше. Рядом когда надо, в стороне когда не надо, никаких лишних жестов, никакого театра. Школе хватило первого дня.

Я это знала, маленький город, скудный выбор событий, новая пара это уже повод. А уж такая пара. К обеду про нас говорили на двух этажах. Семен увидел нас вместе у кабинета биологии.

Мы просто стояли, я объясняла Зорину задание которое он пропустил, мы заранее договорились что будем иногда делать что-то учебное вместе, хороший повод, выглядит естественно. Клим слушал, я говорила, все рабочее.

Семен шел мимо, замедлился. Посмотрел на нас. Потом пошел дальше. Не сказал ничего. Это было хуже чем если бы сказал. Семен молчащий – это Семен который думает. А Семен думающий это отдельная проблема.

Зорин коротко, спокойно проводил его взглядом, как смотрят на погоду. Потом обратился ко мне:

– Дальше.

Я продолжила объяснять задание.

Ника среагировала на второй день. Я ее не ждала если честно, я про нее почти не думала, Ника была частью периметра Семена, не отдельная величина. Но она оказалась отдельной величиной.

Мы с Зориным были в столовой, он нес мой поднос, я не просила, он просто взял, это была его инициатива и я не стала спорить потому что на нас смотрели человек десять. Ника стояла у стены с подругой. Увидела нас.

Ее лицо сделало что-то интересное, но это была не злость, сложнее. Как будто она пересчитывала что-то у себя в голове и цифры не сходились. Потом Ника улыбнулась.

– Лаврова, ты сегодня... – небольшая пауза, взгляд по моей куртке, по джинсам. – Ну. Ты.

Я посмотрела на нее.

– Что – я?

– Ничего. Просто смотрю.

– Насмотрелась?

Она засмеялась, посмотрела на Зорина с той особой интонацией во взгляде которая означает ты же понимаешь что она не твой уровень. Зорин смотрел на нее без выражения.

– Отличная компания, – сказал он. Мне, не ей. – Пойдем.

Мы прошли мимо. Я не обернулась, но почувствовала как Ника смотрит нам вслед, в спину, долго, с тем нехорошим молчанием которое громче слов.

Вечером позвонила Вика.

Она звонит каждый вечер, это у нас давно, с шестого класса. Я не всегда рада звонку, иногда устала, иногда хочется тишины, но Вика есть Вика. Она не спрашивает удобно ли, просто звонит.

– Ну как, – сказала она вместо здравствуй.

– Нормально.

– Дар, я видела вас сегодня в столовой.

– И?

– И ничего. Просто, – пауза. – Это правда или для бота?

Я молчала секунду.

– Для бота.

– А-а-а, – еще пауза. Длиннее. – Дар.

– М?

– Я тебе что-то скажу. Только не делай такое лицо.

– Ты не видишь моего лица.

– Я знаю какое ты делаешь когда не хочешь слушать. Дар, я давно в него влюблена. В Зорина. Еще с ноября. Я не говорила потому что думала само пройдет. Не прошло.

Тишина.

Я стояла у окна своей комнаты. За окном был январь, темный, ветреный, с редкими фонарями. Маша спала. Мама была на смене.

– Ты же знаешь? – сказала Вика. – Ты же видела, да?

Видела.

Конечно видела, с ноября, с того дня когда Вика в первый раз сказала он интересный тем особым голосом которым она говорит про людей которые ей нравятся. Я тогда отметила и сказала «не думать». Не потому что не важно. Просто не думать.

А потом, через несколько месяцев пришла к нему в библиотеку с предложением.

– Дар, – сказала Вика. – Ты молчишь.

– Слушаю.

– Ты знала?

– Догадывалась.

Вика помолчала.

– Окей, – сказала наконец. Голос ровный, слишком ровный для Вики которая всегда громкая. – Просто хотела, чтобы ты знала.

– Вик.

– Все нормально. Правда. Просто хотела сказать.

Она отключилась первой. Я стояла с телефоном в руке еще минуты три. За окном гудел ветер. Январь давил со всех сторон.

Я знала. А потом пришла к нему в библиотеку. Предложила сделку. Он согласился. Мы написали правила. Никаких настоящих чувств, я сама это продиктовала. И все время пока диктовала знала про Вику. Знала и не думала о ней. Вообще.

Это называется предательством.

Не громким, не намеренным, просто тихим, как большинство предательств. Ты знаешь что-то важное и молчишь потому что тебе так удобнее. Мне было удобнее.

Легла на кровать, уставилась в потолок. Трещина шла от угла к лампе и раздваивалась посередине. Я ее наизусть знаю.

Правила были мои. Схема была моя. Все под контролем, все логично, все для аттестата и чтобы Семен понял что не вышло. Я убедила себя в этом быстро и качественно.

Только Вика не знала что она часть этой логики.

На следующий день в школе я работала точнее. Не потому что совесть. Просто, если уж делать то делать правильно. Мы с Зориным появились вместе на большой перемене, постояли у окна на втором этаже, разговаривали про что-то – про Камю, он что-то говорил, я отвечала. Вокруг ходили люди, смотрели, шептались.

Семен прошел мимо трижды. На третий раз остановился.

– Лаврова.

– Семен.

– Как дела?

– Хорошо.

Он посмотрел на Зорина. Зорин смотрел в окно.

– Зор?

– М?– сказал Зорин в окно. Семен постоял секунду. Потом ушел. Я проводила его взглядом.

– Ему плохо, – сказала тихо.

– Знаю, – сказал Зорин.

– Не злорадствуй.

– Я не злорадствую. Просто наблюдаю.

– Это одно и то же.

Он посмотрел на меня.

– Нет. Не одно и то же.

Мы помолчали. За окном был январь, серый, плотный. Люди ходили мимо и смотрели, не смотрели, кто-то кивал, кто-то делал вид. Вика прошла в конце коридора, увидела нас, чуть замедлилась. Я поймала ее взгляд.

Она улыбнулась. Нормально, правда. Это было хуже чем если бы не улыбнулась.

– Ты нравишься Вике.

– Знаю, – Клин отвел взгляд от окна и посмотрел мне в глаза.

– И?

– Ничего.

Честный ответ.

После уроков я шла домой одна, Маша сегодня у соседки, времени было. Шла и думала о том, что схема работает. Все идет по плану. Семен нервничает, Ника злится, школа смотрит на нас как на событие, а не на дочку того самого Лаврова. Это я и хотела.

Все правильно.

Только Вика звонит каждый вечер. И я все это знала когда шла в библиотеку. Остановилась у перехода. Я злюсь когда кто-то использует меня как инструмент. Я это ненавижу – когда ты для кого-то просто удобная деталь в чужой схеме.

А сама только что сделала с Викой именно это. Загорелся зеленый. Я перешла. Разберусь, сказала я себе. Знала что откладываю. Знала что слово разберусь у меня работает примерно как слово потом – заклейка на дыре, не ремонт.

Дошла до соседки. Забрала Машу.

– Дар, у меня сегодня пятерка по чтению, – сообщила Маша с порога.

– Молодец.

– Я читала быстро. Марина Сергеевна сказала, что я прогрессирую.

– Хорошо.

– Ты не слушаешь.

– Слушаю. Пятерка по чтению. Прогрессируешь.

Маша посмотрела на меня. Помолчала, она умеет смотреть так что понимаешь: видит.

– У тебя что-то случилось?

– Нет.

– Случилось. У тебя такое лицо.

– Какое.

– Когда думаешь и тебе не нравится что думаешь.

Семь лет. Семь лет – и такая точность.

– Все нормально, Маш.

Она не поверила. Но не стала давить, тоже моя привычка, она подхватила. Взяла меня за руку и мы пошли домой. Дома я сделала ужин, проверила Машино задание, уложила ее спать.

Потом долго сидела на кухне с остывшим чаем. Думала о Вике.

Потом, не специально, о том как Зорин сказал Ничего компания и повернулся ко мне. Не к Нике, ко мне, как будто Ника там была просто фон. Я убрала эту мысль. Правило первое – никаких настоящих чувств.

Подумала, что завтра надо поговорить с Викой. Нормально, честно. Потом подумала что не знаю что ей сказать. Потом перестала думать. Потом снова начала.

Интересно, а о чем сейчас думает Клим?