Новогодняя ночь в маленькой квартире стала самой волшебной в моей жизни. Мы не пошли ни в ресторан, ни на площадь, ни к кому-то в гости. Просто остались здесь: я Алексей и Рыжий.

Елка мигала разноцветными огоньками, а на столе стояли простые блюда: оливье, который я сделала сама, мандарины, шампанское и пирожные из «Теремка». Когда часы пробили двенадцать, Алексей обнял меня, поцеловал так, будто это был наш первый Новый год вместе, и прошептал:

– С Новым годом, Снежок. Теперь все будет по-настоящему.

Я снова заплакала – от счастья, от облегчения, от того, что наконец-то могу дышать полной грудью. Мы открыли шампанское, чокнулись, и Рыжий, решив, что это его праздник тоже, запрыгнул на стол и попытался лапой достать до бокала. Мы рассмеялись, и этот смех был таким чистым, таким детским.

Потом мы танцевали под старую пластинку, которую я нашла на антресолях – какие-то советские песни о любви. Алексей кружил меня по комнате, и я чувствовала себя восемнадцатилетней девчонкой, которая только что поняла, что такое настоящее чувство. Мы целовались под «Голубую луну», под «Огоньки», под все подряд. А потом снова оказались в постели – и ночь была длинной, нежной, полной шепота и стонов.

Следующие две недели пролетели как один счастливый сон. Алексей практически переехал ко мне, привозил вещи по чуть-чуть, оставлял свою зубную щетку, рубашки в шкафу. Мы почти не расставались. Утром он уезжал по делам ненадолго, а потом возвращался, и мы снова были вместе.

Мы ездили за город на его огромном джипе, который теперь казался мне родным. Катались на лыжах по заснеженному лесу, хотя я давно забыла, как это делается, и падала каждые пять метров. Он поднимал меня, отряхивал снег, целовал холодные щеки и смеялся:

– Ты все такая же неуклюжая, Снежок.

А потом мы нашли горку, старую, детскую, в каком-то заброшенном парке недалеко от Вязьмы. И мы катались с ней как дети. Я визжала, когда мы летели вниз, он обнимал меня сзади, и мы валились в сугроб, задыхаясь от смеха. Я не помнила, когда в последний раз так смеялась – может, никогда.

Вечерами мы готовили вместе ужин. Никаких ресторанов, никаких светских вечеринок, никаких дорогих вин и разговоров о бизнесе. Просто мы. Я резала овощи, он жарила мясо, Рыжий крутился под ногами в надежде на кусочек. Потом ужинали при свечах (я нашла их в шкафу у родителей), разговаривали до глубокой ночи.

Он много рассказывал о себе. О том, как строил бизнес. Оказалось, у него не одно кафе – целая сеть по городу и даже в соседних районах. «Теремок» был первым, а потом появились еще: кофейни, пекарни, один семейный ресторан с живой музыкой. Он говорил об этом спокойно, без хвастовства, просто как о работе.

– А еще я меценат, – сказал он однажды вечером, когда мы лежали на диване, и я гладила его по волосам. – Не люблю это слово, звучит пафосно. Но помогаю. Талантливым ребятам – стипендии, мастерские. Один парень делает потрясающие деревянные изделия – я дал ему помещение под мастерскую и помог с сайтом. Теперь его вещи в сувенирных магазинах по всей области продаются. Еще спонсирую фестивали, ремонты старых зданий. Хочу, чтобы Вязьма стала привлекательной для туристов. Чтобы люди приезжали не только проездом, а оставались. Чтобы молодежь не уезжала.

Я слушала и не могла поверить. Этот человек, которого жизнь била со всех сторон – неблагополучная семья, судимость, предательство мое и жены – не озлобился. Он стал сильнее, мудрее и теперь помогал другим.

А я... я с психологическим образованием, с дипломом престижного вуза, с пятнадцатью годами в Москве – ничего подобного не сделала. Работала за копейки с детьми, которых не могла иметь сама, и считала это смыслом жизни. А он изменил целый город.

– Ты невероятный, – сказала я тихо, целуя его в висок. – Я тобой восхищаюсь.

Леша только улыбнулся и прижал меня крепче.

– Ты тоже невероятная. Просто не знаешь этого.

Улыбалась, но внутри рос комок тревоги. Потому что знала: рано или поздно придется сказать. Сказать о том, что я не могу иметь детей. Несколько лет ЭКО, гормоны, неудачи – и ничего.

Я понимала: если мы серьезно, если он хочет семью, детей, то я должна сказать. Мужчине важно быть отцом. Я видела это по Валере – хотя он врал, но все равно... А Алексей в восемнадцать лет мечтал о детях. Много детей, говорил он тогда.

Мне тоже хотелось, боже, как хотелось. Но если я скажу – все кончится. Он уйдет. Или останется из жалости, а я не хочу жалости. Хочу быть с ним, по-настоящему. Поэтому оттягивала, отпускала себя, позволяла быть счастливой – хотя бы недолго.

Мы жили как в пузыре. Без дорогих ресторанов, без светских бесед, без того, что я раньше считала нормой жизни. И знаете – это было лучшее, что со мной случалось. Просто быть. Просто любить.

Но радость длилась ровно две недели.

14 января, вечером, Алексей вернулся раньше обычного. Я готовила ужин, рыжий сидел на подоконнике и смотрел на снег. Я услышала, как открылась дверь, повернулась с улыбкой и улыбка застыла.

Он стоял в прихожей, снял куртку, а в руках держал бумагу. Лицо было напряженным, челюсть сжата.

– Что случилось? – спросила, чувствуя, как сердце ухает вниз.

Он протянул мне лист. Повестка. Явиться в отдел полиции в качестве подозреваемого по заявлению о нанесении телесных повреждений средней тяжести. Заявитель – Валерий Андреевич...

Я посмотрела на Алексея, и мир вокруг поплыл.

– Он... подал заявление?.

Алексей кивнул, подошел, обнял меня сзади, уткнулся подбородком в мое плечо.

– Да. Но ничего, Снежок. Разберемся. Я же говорил, что уже не тот пацан, которого можно запугать.

Но я уже не слышала, в голове крутилась одна мысль: это из-за меня. Из-за того, что Алексей защитил меня. И теперь он может пострадать. Опять. Как восемнадцать лет назад.

Я прижала повестку к груди и почувствовала, как слезы подступают к глазам. Наша сказка закончилась. Реальность вернулась. Жестокая, мстительная, готовая разрушить то хрупкое счастье, которое мы только начали строить.