Майя

Понедельник. Вечер. Сижу за письменным столом и решаю задачи по физике. Формулы, цифры, законы природы – все то, что можно посчитать, проверить, доказать. В отличие от человеческих чувств.

За окном мокрый снег. Капли стекают по стеклу, как слезы, которыми я больше не умею плакать. Телефон молчит уже два часа. Сима звонила после школы, пыталась объяснить про запись, про то, как они с Арсением хотели помочь.

Выслушала ее и попросила оставить меня в покое. Мне нужно время, чтобы подумать. Дверь в комнату тихонько скрипит.

– Маечка, – заглядывает мама, – ужинать будешь?

– Не хочется.

– Что-то случилось в школе?

Мама всегда чувствует, когда со мной что-то не так. Но как объяснить ей то, чего я сама еще не понимаю?

– Просто устала, – отвечаю. – Много домашних заданий.

Мама кивает, но в ее глазах читается беспокойство. Она знает, что я вру, но не настаивает. За это я ее и люблю.

– Если что, я на кухне, – говорит она и тихо закрывает дверь.

Возвращаюсь к задачам, но цифры расплываются перед глазами. Мысли возвращаются к сегодняшнему дню. Правда. Наконец-то правда. Артамонова лгала. Рома был обманут. Слухи обо мне и Платоне – выдумка. Мои чувства к Роме не были секретом ни для кого, кроме него самого.

Должна ли я радоваться? Испытывать облегчение? Поблагодарить Симу и Арсения за то, что они открыли нам глаза?

Но я не чувствую ничего подобного. Только усталость. Бесконечную, глубинную усталость от всей этой истории.

Вспоминаю, как все начиналось.

Рома смеется над какой-то шуткой Арсения в школьном коридоре. Я стою рядом и думаю: «Как же он красив, когда улыбается». И тут же ругаю себя за эту мысль. Мы дети, мы друзья, между нами не может быть ничего другого.

Потом мы становимся подростками. Рома вытягивается, его голос становится ниже, и я ловлю себя на том, что засматриваюсь на его руки, когда он что-то пишет. На изгиб его шеи, когда он наклоняется над учебником.

«Это пройдет», – говорю я себе. «Это просто переходный возраст».

Но не проходит. С каждым месяцем чувства становятся сильнее, а я все лучше умею их скрывать. Наступает минувшее лето, в которое я окончательно понимаю, что влюблена. А потом появляется она. Питерская сучка. Красивая, уверенная в себе. Все то, чем я не являюсь и никогда не стану.

И Рома выбирает ее. Конечно же, выбирает. Я бы сама на его месте выбрала.

В тот момент я поняла: любовь – это не прекрасное чувство из книг. Это боль. Острая, жгучая, невыносимая боль от осознания собственной неполноценности.

Звонок в дверь. Уже поздно, почти девять вечера. Слышу мамин голос в прихожей, потом ее шаги в коридоре.

– Майя, к тебе пришел Рома.

Сердце пропускает удар. Рома? Сюда? Зачем?

– Скажи, что меня нет, – прошу.

– Майечка...

– Пожалуйста, мам. Скажи, что я сплю. Или уехала к бабушке. Что угодно.

Мама колеблется, потом кивает.

– Хорошо. Но долго так продолжаться не может.

Она уходит. Я слышу приглушенные голоса, затем звук закрывающейся двери. Подхожу к окну, смотрю вниз. Рома стоит под дождем и смотрит на мои окна. Даже в темноте я вижу, как он сутулится, как безнадежно опущены его плечи.

Хочется открыть окно, крикнуть: «Я здесь! Поднимайся!» Но не могу. Еще не готова.

Рома стоит еще несколько минут, потом медленно идет прочь. Я смотрю, как его фигура исчезает, и чувствую, как что-то болезненно сжимается в груди. Неужели это сердце? Но я же думала, что оно умерло два месяца назад.

***

Утро вторника. Иду в школу и знаю, что встреча неизбежна. Нельзя вечно прятаться, особенно если учишься в одном классе. Рома ждет меня у входа. Выглядит ужасно – красные глаза, небритые щеки, мятая рубашка. Как будто не спал всю ночь.

– Майя, – говорит он, когда я подхожу. – Нам нужно поговорить.

– Не думаю, – пытаюсь пройти мимо.

– Пожалуйста. Пять минут,– он преграждает мне дорогу.

– У меня урок через десять минут.

– Тогда десять минут.

Смотрю ему в лицо. Вижу отчаяние, вину и что-то еще, чего не могу определить.

– Хорошо, – соглашаюсь. – Пять минут.

Мы отходим в сторону, к скамейке под старыми липами.

– Я знаю, что ты обо мне думаешь, – начинает Рома. – И ты права. Я был идиотом. Полным, законченным идиотом.

– Не буду спорить, – холодно отвечаю.

– Майя, я не знал... То есть подозревал, но не был уверен... В твоих чувствах ко мне.

– И что бы изменилось, если бы ты знал?

– Все! – горячо говорит он. – Я бы никогда не стал встречаться с Валерией! Я бы...

– Ты бы начал встречаться со мной из жалости? – перебиваю. – Спасибо, не надо.

– Не из жалости! Из... из любви.

– Из любви? – смеюсь, но смех получается горьким. – Рома, ты даже не знаешь, что такое любовь.

– Знаю! – настаивает он. – Теперь знаю. Любовь – это когда ты готов на все ради человека. Когда его счастье важнее твоего собственного. Когда...

– Когда ты выбираешь первую красивую девушку, которая обратила на тебя внимание? – заканчиваю. Рома замолкает. Понимает, что попал в ловушку собственных слов.

– Я ошибся, – тихо говорит. – Позволил себя обмануть.

– Валерия тебя не обманывала, – возражаю. – Она просто была собой. А ты видел в ней то, что хотел видеть.

– Но она лгала! Играла со мной!

– А ты со мной не играл?

– Что ты имеешь в виду?

– Тринадцать лет дружбы. Тринадцать лет ты был для меня самым важным человеком в жизни. А я для тебя – просто приятельница в юбке. Удобная, понятная, не требующая усилий. Это тоже игра, Рома. Только долгая.

Он смотрит на меня, в его глазах читается боль.

– Это неправда. Ты была... ты есть самый дорогой для меня человек.

– Была, – поправляю. – В прошедшем времени.

– Нет! Есть! – Рома хватает меня за руки. – Майя, я понял, что потерял. Понял, как много ты для меня значишь. Дай мне шанс все исправить!

Отстраняюсь.

– Исправить что? То, что ты выбрал ее? То, что ты месяц смотрел на меня как на чужую? То, что ты поверил слухам, даже не спросив у меня правду?

– Я был дураком...

– Да, был. И это не исправишь красивыми словами.

– А чем можно исправить?

– Ничем, – честно отвечаю. – Некоторые вещи нельзя исправить, Рома. Их можно только принять и жить дальше.

Он молчит несколько секунд, потом спрашивает:

– А что теперь будет с нами?

– Не знаю. Честно, не знаю.

– Ты меня простишь?

– Рано или поздно – прощу. Злость – слишком тяжелое чувство, чтобы носить его в себе всю жизнь.

– А любовь? – тихо спрашивает он. – Ты все еще...

– Не знаю, – повторяю. – Два месяца назад я бы ответила без колебаний. А сейчас... Сейчас я ничего не чувствую. Ни любви, ни ненависти, ни боли. Ничего.

– Это пройдет, – говорит Рома. – Чувства вернутся.

– А если не вернутся?

– Тогда я буду ждать столько, сколько понадобится.

– Зачем? – искренне удивляюсь. – Зачем тебе мертвая девочка, которая больше не умеет любить?

– Потому что под этим льдом все еще живет моя Майя. И я хочу ее вернуть.

– Твоя Майя? – отхожу в сторону. – Рома, я никогда не была твоей. Это была твоя главная ошибка – думать, что я всегда буду рядом, что бы ни случилось.

– Майя, подожди...

– Нам пора, урок.

Иду в школу, а он остается под моросящем холодным дождем.

Весь день избегаю его взглядов. На уроках смотрю в окно или в учебник. На переменах ухожу в другие коридоры. Валерии в школе нет. Говорят, заболела. Или просто не хочет показываться на глаза после вчерашнего. Платон подходит ко мне после последнего урока.

– Как дела? – спрашивает он.

– Нормально.

– Майя, – он колеблется, – я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но если что... Я всегда готов выслушать.

Смотрю в его честные, добрые глаза. Платон никогда не предаст, не бросит, не выберет другую. Он надежен, как математическая формула.

– Спасибо. Но мне пока не хочется ни с кем разговаривать.

– Понимаю. Но помни – ты не одна.

Он уходит, а я думаю о том, что он прав. Я не одна. У меня есть Сима, есть Платон, есть родители. А Рома? Рома больше не часть моей жизни. Был, но больше нет. Все прошло.

И, может быть, это к лучшему. Потому что любовь без взаимности – это не любовь. Это болезнь. А от болезней нужно лечиться. Даже если лечение болезненнее самой болезни.

***

Дома я сажусь за уроки и пытаюсь не думать о сегодняшнем разговоре. Но в голове звучат слова Ромы: «Под этим льдом все еще живет моя Майя». Неужели он прав? Неужели где-то глубоко во мне все еще теплится тот огонек, который заставлял меня краснеть от его улыбки?

Кладу руку на сердце. Оно бьется ровно, спокойно. Никаких всплесков, никаких трепетаний. Может быть, это и есть выздоровление? Когда перестаешь дергаться от каждого неосторожного слова, от каждого случайного взгляда?

А может быть, это смерть души? Не знаю. И сейчас мне все равно. Завтра будет новый день. Буду решать задачи, отвечать у доски, готовиться к экзаменам, олимпиадам. Жить дальше.

А любовь...

Любовь пусть остается в книгах. Там она красивая и не причиняет боли.