Солнечные лучи пробиваются сквозь тонкие шторы, расчерчивая пол в квартире Арнольда геометрическими узорами. Я сижу в глубоком кресле, обхватив руками колени, и наблюдаю за Мартой. Девочка устроилась на полу, вокруг нее россыпь цветных карандашей, и она сосредоточенно выводит что-то на большом листе бумаги.

Прошло три недели.

Три недели с того ужасного вечера, который перевернул наши жизни. Три недели, как я живу в квартире Арнольда, помогая заботиться о Марте, пока он разбирается с отцовским наследством и пытается удержать от краха многомиллионную империю, построенную на крови и страданиях.

Закрываю глаза, и воспоминания накатывают волной – отчетливые, как будто все произошло вчера.

Холодный, напряженный вечер в особняке Шульца. Тяжелая атмосфера за ужином. Ледяной взгляд Александра Генриховича, от которого стыла кровь. А потом – появление Арнольда. Измученного, осунувшегося, с кругами под глазами, но пылающего такой решимостью, что становилось страшно.

Крики, обвинения, признания. Такая концентрация боли и ярости, что, казалось, воздух мог воспламениться.

«Я нашел ее, отец… Я! Маленький мальчик! В ванной, в луже крови, с перерезанными венами!»

Его слова до сих пор звучат у меня в голове. Сколько боли было в его глазах, когда он говорил о своей матери. Женщине, которую я никогда не видела, но чей призрак теперь всегда рядом.

А затем – неожиданный поворот. Виктория, всегда такая тихая, запуганная, вдруг поднялась со своего места. И в ее глазах вспыхнул такой огонь, что все замерли.

«Девять проклятых лет я терпела твои извращенные фантазии, твои унижения, твои побои…»

Выстрел. Оглушительный, неожиданный. Кровь забрызгала белоснежную скатерть. Крик Марты. Я закрыла ей глаза, отвела наверх, как просил Арнольд. Уложила спать, напевая колыбельные, рассказывая глупые сказки – все, чтобы заглушить случившийся кошмар.

Когда Марта наконец заснула, я спустилась вниз и услышала, как Арнольд разговаривает с охраной и дворецким.

«Сто тысяч долларов каждому, прямо сейчас. Еще по сто – после того, как все уладится с полицией. Версия такая: неизвестный проник в дом через окно библиотеки…»

Холодный, расчетливый голос. Совсем не тот Арнольд, которого я знала. В ту ночь он спасал Викторию – женщину, которая убила его отца. Спасал, хотя мог сделать это сам. И я рада, что не он нажал на курок.

Потом были долгие часы с полицией. Бесконечные объяснения, повторение заученной истории. Арнольд держался как скала – спокойный, уверенный, немного подавленный. Настоящий наследник империи. А Виктория… она словно окаменела. Не плакала, не кричала. Просто сидела, уставившись в одну точку, едва отвечая на вопросы.

К утру все закончилось, и Арнольд привез нас в свою городскую квартиру.

А потом были похороны.

Пышные, с венками и соболезнованиями от высокопоставленных чиновников, бизнесменов, политиков. Я стояла позади Арнольда, держа Марту за руку, и слушала, как один за другим выступали люди, восхваляя достоинства Александра Генриховича Шульца. Какой он был великий предприниматель, меценат, семьянин, патриот…

Ложь. Все это было ложью. Никто не плакал – даже Марта, которая лишь непонимающе смотрела на гроб с телом отца. Ни одной слезинки. Только пустые слова, формальные жесты. И это было, пожалуй, самое страшное – видеть, как после смерти чудовище превращается в святого просто потому, что у него были деньги и связи.

– Софи, смотри! Я закончила! – голос Марты возвращает меня в реальность.

Тонкие пальчики протягивают мне рисунок. Сердце сжимается, когда я смотрю на него: большой дом с садом, качелями и яблоней. У дома – четыре фигурки: высокий мужчина со светлыми волосами, женщина с длинными темными волосами, маленькая девочка и крошечная фигурка в чем-то, напоминающем коляску.

– Это наш новый дом! – восторженно объясняет Марта. – Арни обещал, что мы не останемся в этой скучной квартире. Мы купим настоящий дом, с садом и качелями. Вот это Арни, – она тычет пальчиком в высокую фигуру. – Это ты, Софи. Это я. А это ваш малыш!

Меня бросает в жар. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, а в горле образуется тугой комок.

– Наш… малыш? – переспрашиваю я севшим голосом.

– Ну да! – беззаботно отвечает Марта. – У вас с Арни будет ребенок, и мы станем настоящей семьей! Он будет самым красивым и умным, потому что ты красивая, а Арни умный.

Моя рука непроизвольно тянется к животу. Никто не знает… никто, кроме меня. Вчера вечером, когда Арни задержался на работе, а Марта уже спала, я сделала тест. Две полоски проявились почти мгновенно, не оставив места сомнениям.

Я беременна. И пока не сказала об этом Арнольду.

Не потому, что я боюсь его реакции. Просто сейчас он так занят, разбираясь с последствиями смерти отца. Особняк Шульца выставлен на продажу вместе со всем имуществом – Арни сказал, что передаст вырученные деньги в благотворительный фонд помощи жертвам насилия.

Тайный бизнес отца, о котором лучше не знать подробностей, он собирается передать партнерам, чтобы дистанцироваться от всего, что связано с криминалом.

Он приходит поздно, измотанный, с потухшим взглядом. Я вижу, как он старается быть сильным ради нас с Мартой. Как проверяет уроки сестры, читает ей на ночь, спрашивает, как прошел мой день. Но в его глазах такая бездна усталости, что я не решаюсь добавлять ему новых забот.

И вот теперь восьмилетняя девочка словно прочитала мои мысли и нарисовала будущее, которое одновременно пугает и манит меня.

– А еще мама приедет к нам, когда поправится, – продолжает Марта, не замечая моего смятения. – Вот, видишь, я нарисовала для нее скамейку в саду. Она будет сидеть там и смотреть, как малыш играет. Арни сказал, что маме скоро станет лучше.

С Викторией все сложно.

Неделю назад Арнольд, посоветовавшись с врачами, отправил ее в частную психиатрическую клинику за городом. «Посттравматическое расстройство», «острая реактивная депрессия», «диссоциативное расстройство» – такие диагнозы поставили ей специалисты.

Но я-то знаю правду: Виктория не может жить с осознанием того, что убила человека, даже если этот человек был чудовищем. Плюс ей предстоит долгая реабилитация после наркотиков. Сумеет ли она с этим справиться, еще неизвестно.

Перед отъездом в клинику она попросила Арнольда позаботиться о Марте. Он оформил временную опеку над сестрой, и мы втроем пытаемся создать подобие нормальной жизни в этой безликой квартире.

– Это очень красивый рисунок, Марта, – говорю, пытаясь справиться с дрожью в голосе. – Но как ты догадалась… о малыше?

– Я видела, как ты смотришь на детей в парке, – серьезно отвечает девочка. – И как ты трогаешь свой живот, когда думаешь, что никто не видит. И еще ты перестала пить кофе, который так любишь. А Арни говорил, что, когда женщина ждет ребенка, она часто не может пить кофе, потому что ее тошнит.

Проницательность этой девочки иногда пугает меня. За свои восемь лет она, кажется, повидала и поняла больше, чем многие взрослые.

– А Арни будет рад? – спрашиваю, не в силах сдержать беспокойство. – Как ты думаешь?

– Конечно! – Марта смотрит на меня с таким искренним удивлением, словно я спросила, восходит ли солнце по утрам. – Он же любит тебя, Софи. И всегда говорит, что хочет настоящую семью, не такую, как у нас раньше.

Мое сердце сжимается от нежности к этому ребенку, который верит в будущее с такой поразительной силой. Который пережил кошмар – и сохранил способность мечтать.

– Иди сюда, – говорю я, раскрывая объятия.

Марта бежит ко мне, забирается на колени, прижимается. От нее пахнет карамельными леденцами и детским шампунем. Я обнимаю ее, и мы сидим так какое-то время, молча, слушая тиканье часов и шум города за окном.

– Сегодня скажешь Арни? – шепчет Марта, не отрываясь от моего плеча.

– Да, – отвечаю я, неожиданно для себя принимая решение. – Сегодня скажу.

Марта поднимает голову и смотрит на меня серьезными голубыми глазами – совсем как у брата.

– Не бойся, – говорит она с недетской мудростью. – Все будет хорошо. Теперь мы семья, правда?

– Правда, – соглашаюсь, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Моя рука снова ложится на живот, где сейчас растет новая жизнь. Жизнь, которая ничего не знает о кошмаре, через который мы прошли. О выстреле, кровавых пятнах на белой скатерти, ледяном голосе Арнольда, подкупающего охрану, фальшивых речах на похоронах.

Эта жизнь начнется с чистого листа. Без призраков прошлого. Без проклятия семьи Шульц.

И, глядя на рисунок Марты, на этот солнечный, яркий мир, который она создала с помощью цветных карандашей, я впервые за долгие недели позволяю себе поверить, что, может быть, все действительно будет хорошо.

И никому больше не будет больно.