Арни

Неделя.

Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, из которых я провел с ней, наверное, половину. И все равно мало. Времени с Софией всегда мало.

Жду, пока она скроется за дверями кафе, и только потом выдыхаю. Каждый раз, когда она уходит, даже ненадолго, внутри что-то обрывается. Раньше я бы посмеялся над собой – Арнольд Шульц, который цепляется за женщину, как утопающий за соломинку.

Но София не просто женщина. Она… мой чертов воздух.

Эта неделя перевернула все. Я засыпал с ней и просыпался рядом, слушал, как она дышит во сне, как бормочет что-то, не осознавая этого. В первый день нашей безумной связи я вернулся из душа и застал ее за приготовлением завтрака из тех немногих продуктов, что нашлись в холодильнике.

Ее волосы были растрепаны, на ней была только моя футболка, и она напевала какую-то мелодию. Тогда что-то щелкнуло внутри – так ломается замок от ключа, который подходит идеально.

Не знаю, что происходит.

Я не из тех, кто верит в судьбу, в предназначение, во всю эту хрень о родственных душах. Но в ней… в ней есть что-то такое, что превращает меня в кого-то другого. В человека, которым я мог бы стать, если бы не вырос в доме, где любовь – это слабость, а проявление чувств – повод для наказания.

София – как другая сторона медали.

Она – все то, чего в моей жизни никогда не было. Теплота, нежность, открытость, доверие. Она смотрит на меня и видит не то чудовище, которое растит из меня отец, а что-то другое. Кого-то другого. И рядом с ней я начинаю верить, что действительно могу им стать.

Сажусь в машину, но не уезжаю сразу. Во рту горький привкус, в голове – ее последние слова, ее запах на моих пальцах, ее вкус на губах. Стояк в штанах – уже привычное состояние рядом с ней. Моя плоть реагирует на нее, как на наркотик. Один взгляд, одно случайное прикосновение, один вздох – и я готов взять ее прямо на капоте машины, плевать на прохожих и дождь.

Открываю бардачок, достаю пачку сигарет – давно не курил, но сейчас нужно чем-то занять руки, чтобы не помчаться за ней в это кафе, не вытащить оттуда и не увезти домой, в постель. Наш матрас на полу, на котором мы провели столько часов, наша крепость из одеял и подушек. Место, где я мог быть собой. Где мог рассказать ей то, о чем не говорил никому. Не все, но больше, чем кому-либо другому.

Я даже закрыл зачет по ее предмету, вместо теста долго рассказывая наизусть монолог Гамлета на языке его создателя. София смотрела строго, но в ее глазах был огонь, хотя она и пыталась его скрыть.

Закуриваю, опускаю стекло. Холодный ветер врывается в салон, но не остужает кровь. Вчера ночью отец снова вызвал меня в кабинет. Упоминал мои долги в университете, которые я не закрыл, говорил о репутации, генах, родстве.

Обычная хрень, но на этот раз я не чувствовал ремня на спине. Я парил где-то далеко, в мыслях о Софии, о том, как она изогнулась подо мной утром, как стонала мое имя, как вцепилась ногтями в мои плечи. Эти воспоминания были щитом, который отец не мог пробить.

Даже сейчас, вспоминая ту экзекуцию, я ощущаю лишь тупую боль. Ничего, к чему нельзя было бы привыкнуть. Ничего, что перевесило бы то, что она дает мне. И когда этим утром она касалась моей спины – осторожно, едва ощутимо – я не отдернулся, как в первый раз.

Позволил ей видеть, чувствовать, знать, но не просил жалости, хотя чувствовал, как дрожали ее пальцы и как дыхание стало рваным. У меня не было секретов от нее – почти. Оставался только один: о том, что я собираюсь сделать с отцом. И об этом я не мог ей рассказать.

Затягиваюсь, задерживаю дым в легких, медленно выдыхаю. И тут замечаю знакомую фигуру, которая идет по тротуару. Рост выше среднего, широкие плечи, уверенная походка – словно весь мир принадлежит ему.

Андрей Романов, ее бывший. Скотина, которая домогалась ее у стен университета.

Выбрасываю сигарету, выхожу из машины. Он замечает меня, останавливается. Узнает – я вижу это по его глазам, по тому, как меняется выражение лица. Ненависть – чистая, незамутненная, почти такая же, как у меня к моему отцу.

– Ты, – выплевывает он, делая шаг в мою сторону.

– Добрый вечер, – отвечаю спокойно, ровно, но внутри все кипит. – Я как раз хотел с тобой поговорить.

Перехожу сразу на «ты» – инстинктивно, даже не задумываясь. Для меня он никто – пустое место, человек ниже по статусу. Я удивляюсь, насколько естественно это выходит, насколько легко вижу в нем ничтожество. Именно так говорит мой отец с теми, кого считает недостойными. И это осознание одновременно пугает и придает уверенности.

– Мне не о чем с тобой разговаривать, щенок, – он выплевывает слова как яд, но я замечаю, как его взгляд меняется. Он узнал меня. Точнее, должен был за это время узнать, чей я сын. – Не приближайся к моей жене.

– Бывшей жене, – поправляю его, продолжая удерживать голос на одном уровне. – И это не тебе решать.

Андрей делает еще шаг ко мне, ноздри раздуты, кулаки сжимаются. Он не намного выше меня, но крупнее. Но я не боюсь – после отца этот мудак кажется мне просто шавкой, которая много лает.

– Ты не понимаешь, с кем связался, – шипит он. – Я могу уничтожить тебя, мальчик. И твое будущее.

– Можешь попробовать, – пожимаю плечами. – Но я бы на твоем месте не стал этого делать.

Слышу собственный голос будто со стороны – холодный, властный, с нотками той же жестокости, что присуща моему отцу. Это его тон, его манера говорить с теми, кого он считает ниже себя.

И что самое страшное – мне это нравится. Чувствую, как по венам растекается ледяная сила.

– Ты мне угрожаешь? – его лицо искажается от ярости, но в глазах читается нечто иное. Страх. Он знает, кто я, точно знает. Знает, на кого я похож и чей я сын. – Ты не понимаешь…

– Не угрожаю. Предупреждаю, – отвечаю, глядя ему прямо в глаза. – София больше не твоя. Она сделала свой выбор. И если ты продолжишь ее преследовать, если хоть пальцем ее коснешься… – замолкаю, позволяя ему самому додумать, что с ним будет.

Он смеется, но в его смехе нет веселья – только злость и горечь.

– Думаешь, она с тобой надолго? Думаешь, ты ей нужен? – его взгляд скользит по мне оценивающе. – Наиграешься и бросишь. Я знаю, кто ты.

Это признание не удивляет. Я ожидал этого – фамилия моего отца открывает многие двери и закрывает рты тем, кто слишком много говорит. Но и слухи обо мне ходят не совсем приятные.

– Мне плевать, что ты думаешь, – качаю головой. – Мне важно только то, что думает она. А она выбрала меня.

– Она вернется, – голос Романова снижается до шепота, но в нем уже меньше уверенности. – Когда ты наиграешься и бросишь ее, я буду рядом. Утешу, заберу назад. Потому что она знает, что моя – всегда была и будет.

– Уже нет, – говорю твердо, делая шаг к нему. Чувствую, как внутри поднимается волна ярости – чистой, незамутненной, такой же, как у отца, когда он теряет контроль. Это пугает меня, но и придает сил. – Она больше не твоя. И никогда не будет. И если ты этого еще не понял, то я могу объяснить более… наглядно.

Мы стоим почти вплотную, два хищника, готовых разорвать друг друга на части. В моей голове вспыхивают образы – как я бью его, как он падает, как я наслаждаюсь его болью и унижением.

Эти мысли такие яркие, такие знакомые… такие отцовские. Но я не сделаю этого – не здесь, не сейчас. София не простит мне, если я опущусь до драки с ее бывшим. И потом, он того не стоит.

– Она слишком хороша для тебя, – выплевывает Андрей, отступая. В его глазах читается понимание – он знает, на чьего сына нарвался, знает, что ничего не сможет сделать мне или моей репутации. Его злость смешивается с осознанием бессилия. – Слишком хороша для сынка Александра Шульца, который даже не знает, во что ввязался. А ведь папа может не одобрить выбор.

Он произносит имя моего отца с тем же страхом и трепетом, что и все остальные. И это дарит мне странное удовлетворение.

– В этом мы согласны, – киваю. – Она слишком хороша для нас обоих. Но выбрала она меня. И я буду заботиться о ней лучше, чем ты когда-либо мог.

Не могу сказать, откуда у меня такая уверенность, но это истина.

Андрей открывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Его лицо застывает маской неприязни, презрения, зависти. Он разворачивается и уходит, и я позволяю ему уйти. Но знаю – это не конец. Такие, как он, не сдаются так просто. Он будет ждать, выжидать, искать слабину. Ждать, когда я «наиграюсь», как он выразился. Но я буду готов. И я никогда не «наиграюсь» Софией.

Возвращаюсь в машину, делаю глубокий вдох. Руки дрожат – не от страха, а от сдерживаемого гнева. Хотелось разбить его холеное лицо, вбить его самомнение ему же в глотку. Почувствовать, как ломаются под ударами кости и рвут кожу.

Но я не мог этого сделать – не из-за того, что боялся, а из-за нее.

В зеркале заднего вида ловлю свое отражение и на мгновение столбенею – лицо искажено холодной яростью, в глазах тот же лед, что и у отца, когда он приходит в ярость. То, как я говорил с Андреем, тон, которым произносил слова, даже мимика – все это было не моим.

Это был он, мой отец, его жестокость, его презрение к окружающим.

И снова, это открытие одновременно пугает и дает странную уверенность. Я могу быть таким же безжалостным, таким же бесстрашным. Могу внушать тот же страх, что и он.

Но хочу ли я этого?

София изменила меня. Сделала… лучше? Или просто другим? Не знаю. Но рядом с ней я хочу быть человеком, который достоин ее. Который не решает проблемы кулаками, не выплескивает ярость на всех вокруг. Не таким, как мой отец. Не таким, каким я был раньше.

Завожу машину, еду в кафе. Паркуюсь неподалеку, захожу внутрь. Официант провожает меня к столику, который я выбрал так, чтобы видеть Софию, но чтобы она не заметила меня сразу. Заказываю кофе, открываю телефон, делая вид, что что-то читаю. Но все мое внимание приковано к ней.

Она сидит с подругой – той самой Златой, о которой рассказывала. Проститутка или эскорт, что по сути одно и то же, наверняка она сейчас хвастается, как подцепила нового мужика. Она что-то говорит, активно жестикулируя, но София лишь вежливо улыбается.

Я знаю эту улыбку – она появляется, когда ей неинтересно, когда она думает о чем-то другом. О чем она думает сейчас? Обо мне?

Ловлю себя на том, что хочу знать все ее мысли, все ее секреты, все, что делает ее такой, какая она есть. Хочу владеть ею – не так, как этот мудак Андрей, который считал ее вещью, а по-другому. Хочу быть частью ее, хочу, чтобы она была частью меня.

Это пугает.

Я никогда не чувствовал ничего подобного. Не привязывался к людям – научился не делать этого после смерти матери. Но с ней… с ней все иначе. Словно она взломала что-то внутри меня, проникла туда, куда я не пускал никого. И что еще страшнее – мне это нравится.

София поднимает глаза, встречается со мной взглядом. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через зал, и в эти мгновения все вокруг перестает существовать. Есть только она и я – и это странное, необъяснимое притяжение между нами.

Я медленно облизываю губы, зная, как это действует на нее. Вижу, как меняется выражение ее лица, как румянец заливает щеки, как она слегка ерзает на стуле. Ее подруга что-то говорит, оборачивается, смотрит на меня, и я вижу удивление и оценивающий взгляд. Но мне плевать на ее мнение, на мнение кого бы то ни было. Мне важно только то, что думает София.

За эту неделю я узнал каждый сантиметр ее тела, каждую родинку, каждый шрам. Знаю, как она вздрагивает, когда я целую внутреннюю сторону бедра, как стонет, когда я беру ее сзади, впиваясь пальцами в ее бедра. Знаю, как она плачет во сне, когда снятся кошмары, и как улыбается, просыпаясь и видя меня рядом.

Но это только начало. Я хочу знать все.

Каждую мысль, каждое воспоминание, каждую мечту. Хочу видеть, как она стареет, как меняется, как становится еще красивее с каждым годом. Хочу защищать ее от всего – от ее бывшего, от сплетен, от того дерьма, что творится в моей жизни.

И это чувство растет с каждым днем, с каждым часом. Ширится, заполняет меня, вытесняя все остальное. Что это – любовь? Одержимость? Безумие? Мне все равно, как это называется. Мне важно только то, что впервые в жизни я чувствую себя… целым.

Я сижу в кафе еще час, наблюдая за ней, запоминая каждое движение, каждый жест, каждую улыбку. А когда она встает, собираясь уходить, я следую за ней. Выхожу из кафе, подхожу к машине, прислоняюсь к ней, ожидая. И когда она появляется, наши взгляды снова встречаются.

– Готова? – спрашиваю, открывая дверь.

Она улыбается, и от этой улыбки внутри меня что-то взрывается – яркое, горячее, непривычное.

– Да, – отвечает она, делая шаг ко мне. – Я готова.

И в этот момент я знаю – что бы ни ждало нас впереди, каким бы ни был мой план мести, что бы ни случилось с нами дальше – я не отпущу ее.

Никогда. Она моя.

И я стану тем человеком, который достоин ее, даже если для этого придется сжечь весь мир дотла.