Утро медленно входило в свои права. Город проснулся и делал вид, что ничего не произошло.

Я шёл по улице, где ещё пахло гарью. Камень почернел не везде — кто-то успел смыть, где-то просто притоптали. Торговцы выставляли лотки, переговариваясь вполголоса. Стража стояла чаще обычного, без суеты, но с привычкой оглядываться. Слухи расходились быстрее дыма: короткие фразы, обрывки, взгляды через плечо.

Я это видел. И не задерживался.

На перекрёстке дорога вела к академии. Широкая, вычищенная, с аккуратными фасадами. Там всегда было тише — даже сейчас. Я прошёл мимо, не сбавляя шага. Камни под ногами сменились, и город стал плотнее, грязнее, живее.

Чуть дальше — знакомые кварталы. Те, где можно было остановиться, услышать вопросы, получить кивок, пару слов и предложение зайти. Я не замедлился. Витрины отражали меня кусками: доспех, лицо.

Ещё один поворот — выход к людям Влада. Там обычно стояли двое, сегодня — трое. Они разговаривали, смеялись слишком громко для утра. Я прошёл по другой стороне улицы. Никто не окликнул.

Шаги выровнялись. Город перестал пытаться меня удержать.

Я проверил ремни на рюкзаке, не останавливаясь. Сменил сторону улицы, когда впереди стало тесно. Купил у торговца горячий хлеб — отломил кусок, остальное убрал.

На площади кто-то уже спорил о причинах пожара. Я обошёл по краю.

Дальше город начал редеть. Воздух стал чище, шаги — громче. Я не проверял направление — тело знало, куда идти.

На выходе меня никто не остановил. Стражники лишь посмотрели внимательнее обычного.

Город остался позади.

В этот момент сверху свалился попугай, как всегда — без предупреждения и с претензией.

Тень мелькнула по брусчатке, воздух хлопнул крыльями, и я едва не получил пером по лицу. Попугай затормозил в последний момент, завис на уровне глаз и тут же начал орать, перекрывая утренний шум города.

— Ты куда пропал?!

— …

Он сделал круг, второй, третий, будто проверял, не исчезну ли снова.

— Ты вообще слышал, что творится? — не унимался попугай, летя чуть впереди и оборачиваясь через плечо. — В трущобах война. Реальная. Стража бегает, купцы двери заколачивают, слухи такие, что у меня перья дыбом встают. Все на ушах!

Я обошёл телегу, где торговец спорил со стражником, и даже не сбавил шаг.

— Мне не до войн, — сказал я. — Главное, чтобы меня не трогали.

Попугай резко затормозил, развернулся в воздухе и завис прямо передо мной.

— Вот! — ткнул он крылом в мою сторону. — Вот оно! Чистейший эгоизм! Город горит, люди носятся, а ему «не до войн».

— Город горит регулярно, — ответил я. — Просто сегодня кто-то подлил масла удачнее обычного.

— Ты серьёзно сейчас? — возмутился он. — Там кого-то режут, кого-то ловят, кого-то уже ищут! А ты идёшь, как будто это тебя не касается!

— Потому что не касается, — спокойно сказал я. — У меня свои задачи.

Он фыркнул так, что перо отвалилось и закружилось в воздухе.

— Знаешь, — заявил попугай, — нормальные двуногие в таких ситуациях либо бегут помогать, либо хотя бы интересуются!

— Отлично, — кивнул я. — Тогда будь нормальным двуногим. Испугайся и улети.

— Да ты… — он задохнулся от возмущения. — Да как ты вообще живёшь с таким подходом?!

Я пожал плечами и свернул на более пустую улицу.

— Долго, — сказал я. — И без лишних проблем.

Попугай догнал меня, бурча что-то про отсутствие эмпатии, моральное разложение и то, что с такими взглядами в хроники не попадают.

— Ты без меня помрёшь, — заявил попугай с таким видом, будто только что вынес медицинский диагноз.

Я даже не обернулся.

— Как-то не помер за два месяца, — ответил я. — Причём в разломе.

Он фыркнул, снизился и полетел сбоку, на уровне плеча.

— Это потому, что тебе просто повезло.

— Ага, — кивнул я. — Стабильное везение. Каждый день.

— Не ёрничай, — обиделся он. — Я серьёзно. Если бы ты держался рядом со мной, ты бы вообще не влез в ту передрягу. Я бы тебя отвёл. Предупредил. Почувствовал заранее.

— Ты же сам свалил, — напомнил я. — Без предупреждения, без записки, без «я скоро вернусь».

— Это нюансы, — отмахнулся он. — Тактические.

— Очень тактические, — согласился я. — Особенно когда тебя нет.

Попугай замолчал на пару шагов. Летел молча, только крылья работали чуть резче обычного.

— Ты вообще понимаешь, — сказал он уже тише, — что у тебя стиль жизни такой… не самый безопасный?

— Понимаю, — ответил я. — Именно поэтому не привязываюсь к сопровождению.

— А я, значит, сопровождение? — тут же вскинулся он.

— Ты — фактор шума, — сказал я. — Иногда полезный.

— Вот! — он радостно вспыхнул. — Полезный!

— Иногда, — уточнил я.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Просто летел рядом, держась на той же дистанции, что и раньше. Ни ближе, ни дальше.

— Всё равно, — пробормотал он. — Без присмотра ты долго не протянешь.

Я устало усмехнулся.

— А ты без объекта опеки, — сказал я, — быстро заскучаешь.

Документы были скучными. Сухие строки, отметки, подписи. Я пролистал их на ходу, не вчитываясь в формулировки — нужное бросалось в глаза сразу.

Разлом.

Стихия воды.

Северное направление.

Активность низкая.

Я свернул с основной дороги, поднялся выше по склону, туда, где город уже редел и уступал место пустым пространствам. Здесь было тише. Холоднее. Воздух становился плотным, как будто заранее предупреждал, что дальше будет хуже.

Сам разлом я почувствовал ещё до того, как увидел. Лёгкое давление, знакомое, почти родное.

— Ну конечно, — пробормотал я. — Вода.

Попугай завис рядом, покрутил головой, разглядывая белёсую дымку впереди.

— Тебе что, жарко стало в родном мире? — поинтересовался он. — Решил на северный полюс слетать?

— Угу, — ответил я, подходя ближе. — Соскучился по морозным разломам.

Он что-то недовольно буркнул, но держался рядом. Ветер усилился, когда я шагнул к границе. Не порывы, а сплошной поток, бьющий в лицо, забирающий дыхание. Мир за гранью выглядел светлым, но это был не уютный свет. Холодный. Режущий.

Я сделал шаг — и оказался внутри.

Воздух оказался колючим, словно состоял из мелких игл. Каждый вдох отдавался в груди резкой свежестью. Под ногами — лёд, тонкий, скользкий, с прожилками мутной синевы. Где-то под ним слышалось движение воды, глухое и тяжёлое.

— Я так и знал, — простонал попугай, взмахивая крыльями чаще обычного. — Это не разлом воды. Это издевательство.

Я молча поправил крепления доспеха, проверил сцепление подошв. Здесь нельзя было терять равновесие — ошибка стоила бы дорого. Холод забирался под броню, искал щели, но пока терпимо.

— В следующий раз, — продолжал он, — давай хотя бы огонь. Или землю. Или… да хоть что-нибудь, где мне не хочется превратиться в сосульку.

— Мне тоже нравится это место, — буренул я и двинулся вперёд.

Пространство разлома уходило вниз, в ледяную долину, где ветер гулял свободно, без преград. Ни деревьев, ни камней — только лёд, снег и тусклый свет, отражающийся от поверхности так, что резало глаза.

Я огляделся, запоминая ориентиры. Это была не «вода» в привычном понимании. Здесь не текли реки, не плескались волны. Здесь вода замерла, сжалась, превратилась в оружие против всего живого.

— Холод, — пробормотал я. — Чистый, безэмоциональный холод.

Попугай фыркнул.

— Вот именно. Не «вода», а холод. И ты туда полез добровольно.

Я не ответил.

Просто пошёл дальше, вглубь разлома, туда, где ветер выл громче, а лёд под ногами начинал потрескивать, словно предупреждая: здесь ошибок не прощают.

Лёд впереди пошёл рябью, будто по нему провели когтями изнутри. Я успел сделать шаг в сторону, когда из снежной пелены выскочил первый волк. Тело вытянутое, почти прозрачное, внутри — синие прожилки, вместо шерсти — кристаллические иглы. Быстрый. Слишком быстрый.

Я не стал тянуться к магии.

Удар корпусом, шаг навстречу, смещение центра тяжести. Волк врезался в меня — и тут же получил локтем под челюсть. Лёд хрустнул, существо отлетело в сторону, скользя по поверхности. Я догнал его раньше, чем оно успело подняться, и добил коротким движением клинка.

Второй и третий вышли одновременно.

— Ну вот, — пробормотал попугай, отлетая выше. — Началось.

Они обходили, пытались зайти с флангов, проверяли дистанцию. Я отступил на полшага, заставляя их сблизиться, и снова не стал использовать ничего лишнего. Один рывок — и я уже между ними. Удар ногой в сустав, поворот, толчок. Волк врезался в другого, оба рухнули, сцепившись в беспорядке.

Я не дал им подняться.

Короткие добивания. Точно. Экономно.

Холод постепенно перестал отвлекать. Тело вошло в режим. Дыхание выровнялось, движения стали проще, короче. Я больше не смотрел на каждого противника отдельно, а воспринимал стаю как единое пятно угрозы, в котором заранее видел точки разрыва.

Ещё волки. Потом ещё.

Они появлялись из-за сугробов, из трещин во льду, из самой тишины. Я не гнался за ними и не давал загнать себя. Держал дистанцию, выбирал место, заставлял атаковать там, где мне удобно. Иногда приходилось скользить вместе с ними, иногда — падать на одно колено, принимая удар на броню, чтобы в следующий миг ответить коротким, движением.

— Ты сегодня какой-то скучный, — заметил попугай после очередной стаи. — Ни фейерверков, ни огня.

— Если хочешь шоу — лети куда-нибудь в другое место. — ответил я, вытирая клинок о снег.

Он замолчал. Видимо что-то понял.

Прошло больше получаса. Я уже не считал волков. Просто шёл вперёд, зачищая пространство, оставляя за спиной крошево льда и рассыпающиеся тела. Магию использовал только там, где без неё было бы дольше: короткое усиление, чтобы продавить, мгновенный импульс, чтобы сбить с траектории.

Адепт или нет — разницы не было.

Важно было одно: я знал, что делаю.

Когда очередная стая рассыпалась, а вокруг снова повисла тишина, я остановился, прислушался к разлому и понял, что иду правильно. Давление изменилось, холод стал плотнее, тяжелее. Где-то впереди было ядро.

Я убрал клинок, проверил крепления и пошёл дальше.

И тут появился местный глава.

Лёд впереди вздулся, будто под ним кто-то медленно вставал на ноги. Снег осыпался с глухим, тяжёлым звуком, и из разлома поднялась фигура.

Три метра ростом. Плечи — шире меня раза в два. Тело не изо льда в привычном смысле, а из спрессованного холода, плотного, как камень. Внутри — мутное свечение, будто разлом собрал всё лишнее и решил больше не дробить.

Давление накрыло сразу. Воздух стал тяжелее, каждый вдох отдавался холодом в груди.

— Как же вы мне надоели, — сказал я вслух.

Великан повернул голову. Медленно. Осознанно. Такие раньше рассыпались у меня за пару движений. Тогда я даже не замечал, что это были «сильные» противники.

Тогда я был почти архимагом.

Я шагнул вперёд и сразу понял разницу. Усиление давало слабый эффект. Мышцы откликнулись, да, но без привычного запаса. Без ощущения, что могу позволить себе ошибку.

Великан двинулся навстречу. Один шаг — и лёд под ногами пошёл трещинами. Я ушёл в сторону от первого удара, почувствовав, как по спине прошёл ледяной ветер от промаха. Там, где был я, теперь зияла вмятина в земле.

— Ладно, — пробормотал я, смещаясь. — Значит мы здесь надолго.

Я попробовал зайти сбоку. Удар по колену — клинок вошёл, но не так глубоко, как хотелось. Лёд треснул, но великан даже не пошатнулся. В ответ он развернулся всем корпусом и попытался просто смести меня массой.

Пришлось отступать.

Я перекатился, встал, снова усилился. Дыхание сбилось. Холод начал забираться под броню, цепляться за суставы. Великан не спешил. Он давил. Шёл, зная, что пространство работает на него.

Я больше не пытался ломать. Начал резать.

По связкам. По швам структуры. По тем местам, где свечение внутри было чуть ярче. Каждый подход — риск. Каждый удар — цена в выносливости. Несколько раз я едва успевал уйти, когда кулак проходил в ладони от головы.

— Криворукий! — крикнул сверху попугай. — Ты его по ногам бей, по ногам!

— Я занят, — выдохнул я, уворачиваясь от очередного удара.

Мы обменялись ещё десятком движений. Я — короткими, он — редкими, но смертельными. Пот тёк по вискам, мгновенно замерзая. Усиление приходилось включать всё чаще, и каждый раз оно отзывалось тяжелее, чем прежде.

Я ошибся на третьем обмене.

Не критично — просто на долю секунды позже ушёл в сторону. Кулак великана зацепил меня. Воздух выбило сразу, как будто по рёбрам ударили мешком со льдом. Я отлетел, прокатился по насту, встал на колено и несколько мгновений просто втягивал воздух, не понимая, почему он такой густой.

— Вот это да! — завопил сверху попугай. — Ты сейчас выглядел так, будто решил проверить прочность собственной грудной клетки!

— Заткнись, — прохрипел я, поднимаясь.

Великан не ускорился. Он вообще не знал, что такое спешка. Просто шёл. Шаг — давление. Шаг — трещины под ногами. Его сила была понятной и тупой. И именно поэтому опасной.

Я снова включил усиление. Оно откликнулось тяжело, с задержкой, как будто тело сначала решало, а стоит ли вообще откликаться. В плечах отдало болью.

— Ну давай, — сказал я, больше для успокоения нервов.

Следующий удар я пропустил намеренно. Подставил предплечье, принял, позволил массе уйти дальше и в этот же момент всадил клинок в сочленение подмышкой. Лёд лопнул, великан дёрнулся, впервые издав звук — низкий, глухой, больше похожий на треск.

Я не стал радоваться. Сразу ушёл в сторону, ответ пришёл мгновенно — размашистый удар другой рукой, от которого пришлось прыгать, а не уклоняться.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — орал попугай. — Потому что со стороны выглядит так, будто ты проигрываешь!

— Я не проигрываю, — выдохнул я. — Всё идёт по плану.

Ошибок становилось больше. Каждый шаг требовал усилия, каждый рывок отзывался в пояснице тупой болью. Я пару раз цеплялся за лёд, один раз едва не упал, спасло только то, что успел воткнуть клинок и повиснуть на нём.

Великан попытался добить — наступил, прижимая массой. Я ушёл перекатом, оставив на месте кусок плаща и немного крови.

— Ой, — прокомментировал попугай. — А вот это уже было близко.

На мгновение мелькнула мысль — простая и тёплая: спалить его. Просто взять и спалить. Чтобы он исчез, чтобы стало тихо.

Я отрезал её сразу.

Если я начну жечь всё, что раздражает, долго не протяну. Да и он, зараза, пока полезен — хоть как-то отвлекает.

Я продолжил. Методично ломая лёд. Резал по трщинам. Бил туда, где структура начала сдавать. Отступал, когда надо было, и шёл вперёд, когда появлялось окно.

Упрямство. Ничего больше.

Когда великан в очередной раз замахнулся и промахнулся слишком широко, я влез ему под руку и отрубил кусок предплечья. Он пошатнулся. Я воспользовался моментом и ударил снова. И снова.

Дыхание превратилось в рваный хрип. Усиление держалось на честном слове. В глазах темнело, но я не останавливался.

— Ты жив ещё? — крикнул попугай, уже без насмешки.

— К сожалению, да, — ответил я и врезался в противника в последний раз.

Я не стал ждать, пока он «додумается» умереть.

Подошёл ближе, проверил реакцию — никакой. Лёд ещё держал форму, но структура уже плыла, расползалась, как плохо замешанное тесто. Я ударил снова. Потом ещё раз. И ещё.

Руки двигались сами. Без злости. Без спешки.

Я разобрал его по частям. Сначала конечности — чтобы не дёргался, потом корпус. Ядро нашлось не сразу: смещённое, спрятанное глубже, чем у обычных монстров. Пришлось ковыряться, ломать, давить усилением, пока не почувствовал знакомый отклик. Короткий удар — и всё. Холод вокруг словно выдохнул.

Я выпрямился и огляделся. Тишина вернулась, но более приятная, чем раньше.

— Не с тем ты связался, отморозок, — сказал я в пустоту. — Я твоих старших братьев сотнями разносил.

— Где это ты таких уже видел? — тут же отозвался попугай, зависая неподалёку. — В сказках для особо одарённых?

— В страшном сне, — ответил я, вытирая клинок о лёд.

— Ага, так я тебе и поверил, — фыркнул он. — Прям вижу: ты, герой, горы трупов, фанфары…

Я остановился и медленно повернул голову.

— Пернатый, — сказал я спокойно, — я сейчас на грани того, чтобы тебя спалить. Ты хочешь, чтобы эта грань растворилась?

Он замолчал. На секунду. Потом отлетел дальше, бурча что-то про неблагодарных двуногих и отсутствие чувства юмора у некоторых адептов.

Я проводил его взглядом, дождался, пока он скроется из поля зрения, и только потом позволил себе выдохнуть.

Даже союзники должны знать меру.