Тишина стала плотнее, чем воздух. Даже песок, казалось, перестал шелестеть.

Маэтор впервые за всё время не сказал ни формулы, ни проклятия — просто молчал, глядя на меня так, будто я уже призрак. Лирсен мрачно скрестил руки. Нерисса отвернулась, будто обиделась, хотя обижаться там было особо не на что.

Только один человек двинулся ко мне.

Вель.

Как всегда — без лишней суеты, мягким шагом. На вид расслабленный, но глаза внимательные, слишком внимательные.

Он остановился рядом и тихо сказал:

— Ты сошёл с ума. Знаешь это?

Я усмехнулся.

— Это не болезнь. Это стиль.

Вель покачал головой, но улыбка всё же мелькнула. Какая-то усталая, но искренняя.

— Ты мог бы остаться. Если бы отнёс кристалл подальше… — начал он почти шёпотом.

— Но я не люблю «если», — перебил я. — И не люблю сидеть на месте. Особенно там, где все боятся собственной тени.

Сзади кто-то облегчённо выдохнул. Прямо хором. Похоже, гарнизон и правда хотел, чтобы я как можно быстрее исчез из их поля зрения — и вместе со мной исчезла вся эта неприятная вероятность, что за сердцем стража прибудут элитные охотники архимагов.

Ну… возможно, они правы.

Но решать — мне.

Я развернулся к пустыне. Горизонт уже начинал темнеть, хотя солнце ещё стояло высоко. В этом мире сумерки приходили так же внезапно, как неприятности. Песок под ногами был горячим, воздух — сухим, но после боя и разговора внутри было неожиданно легко.

Никаких стен, никакой паники, никаких шёпотов «псих», «нас погубит» или «он спалит крепость».

Только пустыня и свобода.

Я шагнул вперёд. Второй шаг. Третий. Каменные стены «Чёрного рубежа» начали растворяться за спиной, превращаясь в чёрную линию на фоне серой равнины.

И вот тогда, не оборачиваясь, я сказал:

— Если некроманты захотят драться — скажи им, где меня искать. Я тоже люблю приключения.

Вель что-то ответил, но ветер утащил слова. И, честно говоря, мне было всё равно.

Песок поддался под ногой, мягко, как будто сам показывал дорогу дальше. Кристалл в руках тихо пульсировал, будто сердцебиение огромного существа, которое я только что отправил в мир мёртвых. Огонь внутри отозвался коротким тёплым рыком — удовлетворён, но вымотан. Остальные стихии молчали, как зрители, привыкшие к тому, что на арене у меня всегда самые странные идеи.

Силуэт крепости постепенно исчезал в дымке.

Я уходил один, но ощущения одиночества не было.

Только ожидание следующей драки.

И странное, почти приятное чувство свободы.

Под ногами снова что-то дрогнуло.

Не так, как от шага стража — тогда земля вздыхала глубоко, в полную грудь. Сейчас вибрация была другая: частая, рваная, как от набегающей волны, которая ещё не дошла до берега, но уже тянет воду назад.

Я остановился и прислушался. Песок под сапогами едва заметно вибрировал, будто кто-то очень далеко барабанил пальцами по столу. Огонь внутри отозвался первым — потянулся, выгнулся, довольно уркнул, как кот, услышавший, что где-то открыли банку корма.

«К нам идут», — прозвучало в голове слишком довольным тоном.

— Конечно, — вздохнул я вслух. — Я же только что ушёл от одной проблемы. Вселенная терпеть не может, когда у кого-то нет дел.

Я вскинул взгляд к горизонту. Пустыня впереди была всё такой же унылой: серый песок, редкие чёрные зубья скал, рябь горячего воздуха. Но если смотреть не глазами, а… вниманием, картина менялась. На горизонте появились пятна плотнее окружающего мира. Сначала — просто более тёмные участки марева. Потом, когда я прищурился, они начали приобретать форму.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Силуэты росли на глазах. Как будто кто-то кистью провёл по небу пятью мазками и теперь вытягивал их вверх. Фигуры были низкими в передней части и заваленными назад в задней, с выгнутыми костяными хребтами. Вытянутые морды, пасти, которые не закрывались до конца — зубы торчат наружу, словно ржавые гвозди. На спинах — тонкие, как ножи, костяные гребни.

Размер… да, примерно со слона. С хорошего, породистого слона, перекрашенного в серый и посаженного на жёсткую диету из смерти и тьмы.

Я стоял и считал шаги — не по звуку, его ещё почти не было слышно, а по вибрации. Она становилась всё отчётливее. Быстрый, мерный топот — много ног, слаженно работающих на одном ритме.

— Прекрасно, — сказал я. — Пятеро.

Огонь внутри довольно потёрся о рёбра. Он вообще любил, когда врагов много. Считал, что так веселее. Я — не спорил. Но только тогда, когда счёт не явно не в пользу врагов.

«Уважают», — мелькнуло в голове, и я сам не понял, это моя мысль или огня. — «Целых пять собак послали. На одного меня. Польщён».

Я ещё немного постоял, наблюдая, как силуэты растут, и попытался представить, что будет, если выйти к ним навстречу прямо сейчас.

Картинка получилась такая: я, герой, шинкую передний край огненным клинком, подпрыгиваю, делаю пару красивых выпадов, а потом меня заваливает сбоку весом в несколько тонн, сверху прилетает вторая пасть, а сзади третья. Даже с усилением это выглядит как рецепт очень короткой карьеры.

— Пять — это всё-таки дофига, — честно признался я самому себе. — Не тот случай, когда стоит изображать героя на открытой площадке.

Песок под ногами дрожал всё сильнее. Уже можно было различить ритм их бега на слух — глухой, низкий, без лишних звуков. Ни рёва, ни лая, ни даже сопения. Только сухой топот. Пустыня сама выдавала их присутствие, как барабан, которому всё равно, кто по нему стучит.

Я огляделся. Впереди, чуть правее по курсу, вытягивалась скальная гряда. Не очень высокая, но по меркам этой ровной, выжженной сковородки — прямо неприступная гора. Чёрные, чуть пористые глыбы торчали друг на друге, как плохо уложенные кирпичи. В тени между ними прятались длинные, узкие трещины.

Одна из них сразу бросилась в глаза. Вертикальная, уходящая в глубину, на уровне человеческого роста — сантиметров семьдесят, может, чуть больше в ширину. Для меня — впору боком пролезть. Для слонообразных гончих — как форточка для грузовой кареты.

Я прикинул расстояние до гряды и до приближающихся фигур.

Если я сейчас включу усиление и перейду на бег, до скал успею добежать раньше, чем они выйдут на дистанцию прямой атаки. Если же стоять и ждать… придётся рассчитывать только на чудо. С чудесами у меня отношения сложные. Матчасть я люблю больше.

— Так, — сказал я строго внутрь. — Сейчас мы играем умных, не смелых. Потом, если останемся живы, можно будет поиграть и смелых.

Огонь внутри недовольно дёрнулся, как пёс, которого дёрнули за ошейник, когда он уже разогнался. В ответ в груди поднялся жар, почти просившийся наружу.

«Сейчас», — пропульсировал он. — «Сейчас. Сейчас. Сейчас».

— Нет, — ответил я. — Потом.

Он фыркнул — да, именно так это ощущалось — но убавил давление. Жар ушёл глубже, оставив под кожей только готовое тепло.

Я развернулся к скалам и пошёл, а потом перешёл на бег. Усиление включилось мягко — без рывка, без привычного ощущения, что мышцы сейчас порвутся. После стража тело всё ещё ныло, но послушно подчинялось. Каждый шаг становился длиннее, подпружиненный, песок уходил из-под ступней, как вода.

Позади уже можно было различить тени гончих — они росли на фоне горизонта, как пятна сажи. Время от времени один из силуэтов чуть опережал другой, потом снова выстраивались в линию. Бежали они красиво, надо признать: ровно, без рывков, будто кто-то запрограммировал скорость и нажал «выполнить».

Скалистая гряда приближалась. Сначала это была просто тёмная полоса, потом — обломки, потом — отдельные валуны. Камень был чёрным, матовым, местами — с серыми прожилками. Как обуглившийся хлеб, который кто-то сломал пополам и бросил.

Расщелина, которую я приметил, оказалась ещё более узкая, чем казалось со стороны. Высотой — метра три, глубиной — неизвестно. Внутри — тень, густая, прохладная, как глоток воды после жары. Рядом, в нескольких шагах, виднелись ещё трещины — но они были либо выше, либо уже.

— Ты серьёзно хочешь туда лезть? — прыснула где-то в глубине тьма, которую я не до конца признавал своей. — Узко, темно, сыро. Прямо мечта.

— Это шанс выжить, — сказал я. — По крайней мере, пока.

Я оценил расстояние до гончих ещё раз. Они уже были вполне различимы: костяные хребты, провисшие животы, длинные лапы, изломанные, как у насекомых. Впереди бежала пара, чуть отставая — ещё трое. Они шли клином, без лишней суеты, с точностью отработанного алгоритма.

— Уважают, — повторил я вслух. — На одного психа — пять охотничьих псов. Приятно чувствовать себя проблемой.

Огонь внутри снова попытался рвануться. Я сдержал.

«Потом», — напомнил я. — «Сначала — позиция. Потом — развлечения».

Тело уже было в нескольких шагах от расщелины. Песок сменился камнем. Ступня шаркнула по шероховатой поверхности, каменная пыль поднялась, щекоча нос. Жара чуть сбавилась — скалы давали тень.

Я затормозил, подбежал ближе к щели и заглянул внутрь. За первым метром тьмы просматривался грубый, зазубренный коридор, уходящий вперёд и чуть вниз. Стены были неровные, словно их раздавило изнутри чем-то очень большим. С потолка свисали короткие, ломкие сталактиты. В глубине чувствовался сырой, нехороший воздух — но, по крайней мере, не раскалённый.

— Проходная, — пробормотал я. — Ваш пропуск?

Гончие между тем изменили траекторию — одна из фигур чуть сместилась, явно нацеливаясь уже не просто на прежний курс, а в мою сторону. Значит, они меня видели. Значит, времени на дискуссии у меня нет.

Я выдохнул, провернул плечи, ощутил, как по телу прокатывается волна живого тепла от усиления, и шагнул в щель боком, прижимаясь рукой к камню.

— Не ной, — бросил я огню, чувствуя, как он недовольно ворчит. — Потом разберёмся. Хочешь драки — сэкономь мне сейчас жизнь.

Ответом была глухая, раздражённая вибрация в груди. Но пламя не вырвалось — только залегло глубже, как зверь, выжидающий момента.

Камень уткнулся в плечо, спину, бедро. Пришлось просачиваться, как вода. За спиной, снаружи, дрожь шагов стала ощутимее — теперь она уже не только под ногами, но и в стенах.

— Главное, чтобы они сюда морды не засунули, — пробормотал я. — Иначе будет очень тесное знакомство.

Тьма внутри щели была не то чтобы плотной — скорее, внезапной. Здесь не было ни солнца, ни пустынной дымки, ни игры света. Только камень, сырость и предстоящие вопросы.

Но это уже будет дальше.

Сейчас — главное: войти в скалу и успеть, пока гончие не подбежали настолько, чтобы переиграть меня по скорости.

Расщелина оказалась уже, чем я надеялся. Полметра — максимум. Стены с обеих сторон заострённые, будто специально заточенные, чтобы царапать плечи каждому, кто решит протискиваться. Камень горячий, сухой, с мелкой пылью, которая тут же липнет к влажной коже.

Я вошёл внутрь, обернувшись на пустыню. Пять гончих шли быстро, зная своё дело. Их движение почти не поднимало песка — они бежали так, будто сами были частью этой выжженной земли. Молча. Тихо. И только пустыня дрожала, предупреждая: «приближаются».

Огонь внутри урчал так самодовольно, будто ему уже накрыли стол.

— Радоваться начнёшь потом, — предупредил я. — Сейчас — без фанатизма.

Он не обиделся, но зашипел, демонстрируя характер.

Тоннель уходил глубже — узкая полоса тьмы, затем лёгкий изгиб. Можно идти, но неизвестно куда. Я решил задержаться у выхода: встречу первую морду, проверю, что они умеют, — и только потом, если будет нужно, отступлю.

Камни вокруг источали тепло. Запах — смесь раскалённого воздуха и каменной пыли. Внутри было тихо, даже слишком. Такой тишины обычно не бывает там, где живут твари. Хотя… это место явно давно зачистили, или наоборот, давно забросили.

Я расположился ногами вперёд, клинок в руке погасил, чтобы не освещать себя лишний раз. Слушал.

И вот — дрожь пошла сильнее.

Гончие приближались.

Свет у входа погас, как будто кто-то встал между солнцем и расщелиной. Тень — плотная, живая — легла на камень. Потом появилось то, что эту тень создавало.

Сначала — плавный, мерзко-скользящий звук дыхания. Потом — сама морда.

Она вылезла, как будто выдавилась наружу.

Череп вытянут, как у гигантской собаки, но вместо шерсти — костяные пластины. Между пластинами — трещины, откуда просачивалась тусклая серая дымка. Пасть — огромная, зубы длинные, кривые, размером с мою ладонь. Глаза — мутные, белёсые, в полной уверенности: видит не свет, а источник магии. Меня.

Гончая наклонила голову, втянула воздух, ощупывая пространство, и зарычала так, что камень под моими ногами дрогнул.

— Ты даже симпатичнее, чем ожидал, — сказал я тихо.

Огонь внутри проснулся окончательно: «Дай. Сейчас».

Я поднял руку, выплеснул пламя и, провернув запястье, уплотнил его в диск — раскалённый, ярко-оранжевый, с тонким чёрным ободком по краю. Почувствовал его вес — тяжёлый, больше металла, чем огня.

Вдох.

Выдох.

Метнул.

Диск ушёл точно в лоб существа.

Время на миг растянулось.

Диск, вращаясь, ударил ровно в центр лобной кости. Вспышка — жар, сноп искр. Запах обожжённого чего-то, напоминающего старые кости.

А затем — результат.

На голове гончей проступила тёмная полоса. Не разрез. Не трещина.

Полоса.

Как будто кто-то провёл по ней раскалённой ложкой.

Существо даже не отшатнулось. Только слегка качнуло мордой, словно от назойливой мухи, и издало длинный, глухой звук, напоминающий смесь рыка и боли. Или раздражения.

Потом оно сделало то, что мне точно не понравилось.

Оно наклонило голову, упёрлось челюстями в край расщелины — и начало грызть камень.

Не скрести.

Не царапать.

А именно грызть, с той же уверенностью, с какой обычная собака грызёт сухую палку.

Камень трещал, откалывался кусками. Пыль летела мне в лицо, огромные фрагменты выпадали на песок. Проход стремительно расширялся. У гончей от природы невероятная сила челюстей, а усиленная магией смерти — просто абсурдная.

И да — ей это удавалось. Расщелина увеличивалась на глазах.

— Ну конечно… — произнёс я вслух. — Зачем же вести себя, как нормальные монстры. Нормальные бы застряли.

Гончая рыкнула так, будто поняла.

Сзади послышались голоса других тварей: сухой топот, короткие вибрации. Они приближались к проходу — не толпясь, но явно готовясь к тому, что первая прорвётся.

Огонь внутри меня сверкнул, требуя:

«Дай. Сейчас. Выйдем и разорвём».

— Угу, — хмыкнул я. — Конечно. Всю пятёрку сразу. Отличный план, что я могу сказать.

Огонь зашипел от возмущения.

— Потом, — сказал я, медленно отходя назад. — Сначала — разведка. Потом — драка. Мы же не совсем идиоты. Ну… чаще всего.

Гончая выгрызла ещё один слой породы. Проход уже был достаточно широк, чтобы её голова пролезла дальше. А за головой, при должном упорстве, пролезает всё остальное.

Пока они не решили, что проще обойти и искать другой вход, я должен был уйти глубже.

Я сделал шаг назад. Ещё один.

Тоннель уходил в темноту.

Легко, неожиданно легко.

Слишком легко.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Пещера, полный набор сюрпризов и пять тварей за спиной. Отличный день.

Огонь внутри довольно заурчал: «Будет весело».

— Вот именно, — вздохнул я. — Вот это меня и пугает.

Я развернулся и пошёл глубже, оставляя за собой гул раскалываемого камня и приближающийся хрип гончих.

Пустыня осталась позади.

Впереди — неизвестность.

И, как обычно, ни одного шанса на нормальный день.

Тоннель оказался не самым гостеприимным местом для прогулки.

Сначала всё было почти уютно — если под уютом понимать щель идеально подходящую под ширину плеч, где камень с обеих сторон норовит содрать кожу до кости. Через пару десятков шагов стены начали расходиться, и трещина превратилась в нормальный ход. Ну, как нормальный… По меркам этого круга.

Песок довольно быстро закончился. Под ногами пошла тёмная порода — гладкая, будто её не просто выдолбили, а кто-то долго и старательно вылизывал. Камень местами блестел, как стекло, местами был матовым, но одинаково неприятным: ступаешь — и чувствуешь, что он слишком однородный. Ни трещин, ни сколов, будто тоннель выращивали, а не вырубали.

Ход уходил вниз под плавным углом. Не обрыв — так, настойчивая горка. Через несколько минут спуска я поймал себя на том, что плечи напряглись сильнее обычного.