Дарья появилась, как обычно, внезапно — прямо у ворот библиотеки.

— Кирилл!

Я не успел обернуться, как она уже обняла меня.

— Ты жив!

— Похоже на то, — ответил я, улыбнувшись.

Она говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что не успеет всё выговорить:

— Ты хоть представляешь, что тут было? Паника, новости, слухи — все кричали, что московский разлом прорвался! Люди уезжали целыми семьями! Газеты писали, что на Питер пойдут орды монстров!

Я поднял руки, словно сдаваясь.

— Архимаги со всем разобрались. Город в безопасности.

— Да? А кто мне это скажет официально? Все молчат! — Она всплеснула руками. — Даже департамент информации ничего не публикует.

Я пожал плечами.

— Может, так спокойнее. Когда не знаешь — проще жить.

Дарья фыркнула.

— Ты как всегда. Всё “проще жить”. Только потом никто не живёт спокойно.

Мы пошли по набережной. Город был тих, только редкие экипажи проезжали по мостовой.

В воздухе стоял запах сырости и магического озона — тонкий, тревожный.

— Говорят, — сказала Дарья, — на юге видели отблески, как от новых порталов.

— Паника любит географию, — ответил я. — Всегда найдёт, где ещё не горело.

Она покосилась на меня:

— И всё же ты не отрицаешь?

— Не подтверждаю, — сказал я, и мы оба засмеялись, хотя смех вышел нервный.

Мы зашли в кафе. Внутри было тепло, играла старая музыка, пахло кофе и ванилью. Люди за соседними столами говорили о ценах, об осени, о чём угодно, только не о разломах.

Дарья смотрела в окно, а я — на огонёк лампы над столом. Он дрожал, но держался. Как весь этот город.

— Думаешь, всё это закончится? — спросила она.

— Всё когда-нибудь заканчивается, — ответил я.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Мы долго молчали. После ужина она вдруг посерьёзнела, глаза потемнели.

— Проводи меня, ладно? — тихо сказала она. — Сегодня… странно на улицах.

Я кивнул.

Ночь в Петербурге была слишком тихой. Ни ветра, ни шагов. Только наши тени под редкими фонарями.

— Смешно, — сказала Дарья. — Когда-то я мечтала увидеть настоящую магию. А теперь — просто хочу, чтобы она держалась подальше.

— У неё такое свойство, — ответил я. — Приходит, когда её не зовут.

У её дома мы остановились. Она благодарно улыбнулась, но улыбка получилась грустной.

— Спасибо, Кирилл.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Она поднялась по ступеням, дверь за ней мягко закрылась. Я остался на тротуаре, глядя на отражения в окнах напротив. Одно из них чуть дрогнуло. Не свет, не движение шторы — будто само пространство на миг искривилось.

Я хотел шагнуть ближе, но вспомнил слова Алексея: «Без самодеятельности». Выдохнул и пошёл прочь.

Но уже на углу оглянулся — и в окне всё ещё стояла тень. Без лица. Без формы. Просто тень. Я пошёл дальше.

Дома Влад показал мне мои покои. Как приятно, когда у тебя есть дом. С этой мыслью я и уснул.

***

Проснулся я от того, что кто-то слишком громко мешал чай.

Алексей сидел у окна, аккуратно размешивая сахар в кружке так, будто от этого зависел баланс Вселенной.

— Подъём, герой, — сказал он, не оборачиваясь. — Совет решил, что тебе можно временно вернуться в академию.

— В академию? — переспросил я. — После всего, что там случилось?

— После всего, что случилось с тобой, — уточнил Алексей. — Считай, реабилитация. К тому же, выбросов не наблюдается, а ты вроде перестал светиться, как неисправный артефакт.

— Спасибо за заботу, — буркнул я.

С подоконника послышалось недовольное:

— А меня, значит, не берут?

— Нет, — ответили мы с Алексеем одновременно.

Попугай оскорблённо распушил перья:

— Неблагодарные! Без меня вы бы уже давно жарили друг друга на костре!

— Можем начать прямо сейчас, — предложил я. — С тебя.

Алексей усмехнулся.

— Кирилл, постарайся хотя бы один день не спровоцировать стихийное бедствие.

— Я приложу усилия.

Дорога до академии прошла спокойно. Город жил — шумел, пах пылью и кофе, торговцы кричали на углу, дети гоняли мяч прямо под охранным куполом. После недель на границе реальности всё это казалось почти праздником.

У ворот меня узнал дежурный маг и присвистнул:

— Смотри-ка, наш блудный студент вернулся. Из какой бездны вылез?

— Из командировки, — ответил я. — По обмену опытом с монстрами. Он хмыкнул и пропустил.

Я едва успел пересечь двор, как на меня налетел Киря — как всегда, с улыбкой до ушей и бесконечной энергией.

— Кирилл! Живой! Мы думали, тебя уже записали в список почётных жертв науки!

— Почётно, но не вовремя, — сказал я.

— Ты слышал, что творилось в городе? Газеты писали, будто Москва взорвалась от разлома!

— Я был там, — ответил я спокойно. — Газеты преуменьшают.

Киря ахнул:

— И ты опять стоишь на ногах?

— Иногда даже с двух.

Из-за плеча донёсся голос попугая:

— Если бы не я, столица уже лежала бы в руинах, а он — в желудке ловца душ!

Я выдохнул:

— Помолчи, пернатая катастрофа.

Первое занятие — общая алхимия. Я едва успел войти, как аудиторию уже заполнил знакомый запах эфира, золы и паники.

За кафедрой стоял профессор Крамер — живое воплощение хаоса в халате. Взъерошенные седые волосы, глаза, в которых одновременно горело вдохновение и страх, и мантия, по которой расползались следы от прошлых экспериментов.

— Господа, — торжественно начал он, стуча колбой по столу, — сегодня мы узнаем, как соединить несовместимое и не превратиться в уголь!

Класс засмеялся. Профессор повернулся и заметил меня.

— А! Наш потерянный алхимический ингредиент! Вернулся! Сколько лет, сколько реакций!

— Всего пара катастроф, профессор, — сказал я. — Решил продолжить образование, пока ещё есть академия.

— Великолепно! Возьми колбу номер три. Только, ради всего святого, не трогай красный флакон. Он… нервный.

Киря шепнул сбоку:

— У него, кажется, фобия к стеклу.

— Скорее, зависимость, — ответил я.

Занятие пошло в привычном ритме: шум, дым, шипение, редкие взрывы.

Крамер прыгал между рядами, размахивая пробиркой, из которой вырывался зелёный пар.

— Помните, юные химеры, алхимия — это не только наука! Это искусство, философия и прекрасный способ сгореть от любопытства!

Попугай, усевшийся на карниз окна, недовольно комментировал:

— Этот старик опаснее любого разлома. Если что-то взорвётся, я первый свалю.

— Никто не сомневается, — сказал я. — Главное, не вдохни пары. Станешь зелёным, будешь соответствовать обстановке.

Профессор тем временем выдернул у Кири колбу и поднял вверх.

— Вот, смотрите, образец талантливого безумия! Ещё немного — и получилась бы разумная слизь!

— А если немного больше? — уточнил я.

— Тогда разум исчез бы. Впрочем, как и студенты.

К концу пары аудитория больше походила на поле боя.

На полу — пятна всех оттенков радуги, на потолке — следы магического пара, кто-то из студентов медленно стирал копоть с лица.

Профессор выглядел довольным.

— Прекрасно! Все живы, всё кипит, значит — прогресс!

Кири улыбнулся:

— Знаешь, я скучал по этому безумию.

— Я тоже, — признался я. — Странно, но здесь безопаснее, чем на границе разлома.

— Потому что в академии хотя бы знают, когда всё взорвётся.

Мы оба засмеялись. Даже попугай кивнул:

— Вот теперь я вижу, что вы действительно дома.

И впервые за долгое время я почувствовал, что, может, действительно так и есть.

Проснулся я от того, что в окно лезла осень.

Настоящая — с мокрым воздухом, хмурым небом и каким-то усталым золотом в листве. Казалось, ещё немного — и даже свет начнёт зевать.

Академия просыпалась по-своему. Внизу уже шумели студенты, носились служки с корзинами, где пестрели яблоки и охапки магических лент. Через открытые окна доносился запах горячей выпечки и свежего лака — в воздухе витало ощущение праздника, слишком яркого, чтобы быть искренним.

Сегодня был день Осеннего бала — официально торжество академического единства, неофициально же — выставка тщеславия и шанс для богатеньких студентов блеснуть перед преподавателями и теми, кто держит власть в столице.

Я сел, потянулся. Мышцы отзывались тянущей болью, как будто вчера опять дрался с кем-то из теневиков. Хотя на этот раз — просто сон. Остаточные образы разломов до сих пор преследовали. Где-то на границе сознания — вспышки света, хруст камня, крики, гул чужой силы.

Я моргнул — и всё исчезло. Только тишина комнаты и храп Кири из соседней кровати.

— Подъём, герой, — пробормотал я.

— Подожди ещё пять минут, барон, — простонал он. — Мир не рухнет, если я высплюсь.

— После завтрака рухнет. Тебя ищет комендант — хочет, чтобы ты помог украсить зал.

— Вот, значит, как выглядят героические страдания, — вздохнул он, натягивая одеяло до подбородка. — Я спасаю академию от дурного вкуса.

С полки спланировал попугай — вальяжно, будто командующий проверяет солдат.

— Если вы закончите свои бытовые драмы, предлагаю сосредоточиться на действительно важном вопросе.

— Какая трагедия на этот раз? — спросил я.

— Меня снова забыли пригласить на бал.

Я хмыкнул.

— Не удивительно. Вчера ты украл у ректора бутоньерку и пытался продать её как артефакт усиления харизмы.

— Это была бизнес-модель, а не кража! — возмутился он. — И вообще, харизма у него действительно усилилась — на полторы минуты, пока не заметили, что бутон пластиковый.

Киря расхохотался, откатился на спину.

— Ему бы кафедру открыть — “Алхимия позора”.

— Или “Философия перьев”, — добавил я.

— Смейтесь, смейтесь, — буркнул попугай, — но когда придёт Император, кто будет сидеть у него на плече?

Я зевнул и начал собираться. На тумбочке лежала пара перчаток, пропитанных слабым запахом пепла. Остатки походного комплекта. Я провёл пальцем по ткани — вспышка памяти: огонь, крики, Алексей, разлом, гул, и снова пустота.

Прошло всего несколько дней, а казалось — вечность. С тех пор я не прикасался к стихиям. Сила не уходила, она словно застыла. И, если честно, я не был уверен, хочу ли снова чувствовать, как она горит под кожей.

Киря заметил, что я задумался:

— Эй, ты опять где-то между мирами?

— Просто думаю, как странно — пару дней назад мы тушили разломы, а теперь украшаем зал для бала.

— Так и живём, — пожал он плечами. — Один день спасаем мир, другой — натираем паркет.

Попугай вставил своё:

— Люди празднуют, чтобы притвориться, будто всё под контролем.

— А ты? — спросил я.

— А я праздную, что ещё живу среди идиотов. Это придаёт жизни вкус трагикомедии.

Он всерьёз любил такие фразы. Иногда казалось, что он цитирует самого себя, заранее уверенный, что это стоит запомнить.

Я натянул камзол, застегнул пряжку и взглянул в зеркало. Лицо уставшее, но глаза — живые.

Барон, хоть и третий сын. Без замка, без наследства, без обязанностей — редкое везение для аристократа.

Обычно такие, как я, или спиваются, или лезут в политику. Я выбрал третий путь — туда, где магия бьётся с реальностью, и пока выигрывает.

Внизу, у центрального входа, было не протолкнуться. Студенты суетились, разнося ящики с декоративными шарами, из которых сочился мягкий свет. Маги-иллюзионисты натягивали над залом купол осеннего неба, где золотые листья медленно кружились в воздухе, не падая.

Пахло корицей, яблоками, свежим лаком. Мир будто решил на день забыть, что за его стенами лежит мёртвая земля и дымящиеся воронки разломов.

Я стоял на лестнице, наблюдая за всей этой суетой. Киря подбежал сзади, держа поднос с кружками кофе:

— Ты как будто на параде. Расслабься, это просто праздник.

— “Просто праздник” — последние слова перед катастрофой.

— С тобой даже радость звучит как приговор, — усмехнулся он. — Пей.

Кофе был крепким, с привкусом карамели. На мгновение стало тепло.

— Сегодня на бал прибудет кто-то из императорской семьи, — сообщил Киря. — Уже ставят охрану, проверяют приглашения.

— Зачем?

— Показать, что академия ещё держится. После того, что случилось в московском разломе, слухи гуляют самые дикие.

Я кивнул. Слухи о разломах всегда опережают факты.

— И ты всё равно идёшь?

— Конечно.

— Тогда надень хоть нормальный жилет, а не свой походный.

— С чего ты решил, что я его снимал?

Он фыркнул, но спорить не стал.

Ближе к обеду академия полностью преобразилась. Даже преподаватели, обычно угрюмые, улыбались — хоть и вяло. На стенах сияли гербы факультетов, по галереям ходили студенты в парадной форме. С балкона оркестр репетировал первые аккорды танцев.

Попугай, сидя на перилах, критиковал всех подряд:

— Слишком блестит, слишком громко, слишком фальшиво. Это бал или попытка ослепить врага отражением от пайеток?

— Потерпи, — сказал я. — Может, тебе тоже перепадёт комплимент.

— Да хоть перо с подливой — уже праздник, — буркнул он.

Сцена выглядела почти мирной. Почти. Но где-то под этой красотой я чувствовал напряжение — то самое, что всегда предшествует чему-то важному. Иногда тишина бывает громче боя.

К обеду академия выглядела так, будто её неделю гладили зачарованным утюгом. Ковры — без единой пылинки, латунь начищена до зеркального блеска, даже наши старые гобелены перестали зевать и держались бодрячком. По галереям сновали ученики младших курсов в парадной форме: одни тянули гирлянды с кристаллами, другие спорили, куда ставить арфу — под арку или в нишу с бюстом ректора позапрошлого века. Бюст, судя по кислой складке на каменных губах, выбирал вариант «в коридор и дверь закрыть».

Киря вскочил ко мне на ступеньку, поправил мне ворот.

— Терпи, барон. Вечером скажут, что ты выглядел «достойно».

— Это та похвала, ради которой стоит жить?

— Это та похвала, ради которой тебя оставят в покое минут на десять.

Попугай, устроившийся на перилах, наклонил голову:

— Я посчитал. Вероятность «оставят в покое на десять минут» стремится к нулю, если на горизонте маячит аристократ с обиженным лицом.

— Где ты увидел аристократа с обиженным лицом? — спросил я.

— Пока нигде. Но статистика — моя стихия.

Чтобы не спорить со статистикой, я решил пройтись — проверить, как там внутренний двор. Там уже подготовили место под вечерние танцы: по кромке фонтана висели плавающие светляки, на воде — тонкая корочка иллюзорного инея, от которой пробегали круги при каждом всплеске. Красиво. И опасно: на таких фонах любит прятаться всякая глупость.

Сделал пару шагов — и заметил у фонтана знакомый силуэт. Анастасия Хованская. Платье — оттенка ночного неба, на плечах лёгкий накид, волосы убраны просто, без кандалов из драгоценностей. Что-то в ней было неладно: стояла прямо, но взгляд — чуть в сторону, а пальцы на перчатке едва заметно сжимались.

Рядом с ней — высокий молодой мужчина в парадном камзоле с богатой отделкой. Лет двадцать пять, точный профиль, улыбка из тех, что учат перед зеркалом. Жесты уверенные, голос мягкий — настолько, что хотелось проверить ладонью, есть ли там под мягкостью сталь.

Я уже собирался пройти мимо (мало ли, разговоры у фонтана — спорт аристократии), как на мгновение блеснуло стекло. Нечто крошечное, прозрачное — и тут же исчезло в нагрудном кармане камзола. Движение было отточенным, как у фокусника. Но мне не нужно было гадать: такие пузырьки я видел. «Магарыч». Запрещённый стимулятор, дающий резкий прирост потока и так же резко прожигающий магические каналы. За хранение — петля. За распространение — короткая петля.

В горле похолодало. Я сделал вид, что рассматриваю фонари, и подошёл ближе, задержавшись на краю их разговора.

— …вечером, — говорил он, — вы увидите совсем другую часть академии. Ту, где действительно решают судьбы. Ваше место — там, Анастасия.

— Моё место — там, где я решу, — ответила она ровно.

Он улыбнулся шире, словно слова были комплиментом.

— Именно это мне в вас и нравится. Вы — редкость. И мне не терпится показать вам, насколько легко вы впишетесь… в нужный круг.

«В нужный карман» — подправил я мысленно.

Краем глаза он уловил моё приближение, но не удостоил вниманием. Хорошо. Значит, я ещё не персона. Надо пользоваться.