Пока все ошарашенно смотрели вверх, она сделала круг, едва не задев знамя стихийного факультета, и заорала:

— «Служите Империи знаний!» — повторяю по памяти! Умом, волей и… кормом! Срочно кормом!

Толпа захлебнулась смехом.

Кто-то из преподавателей попытался сотворить щит, другой — поймать птицу заклинанием, но та увернулась с каким-то издевательским грациозным вращением.

Я сразу узнал этого демона в перьях.

— Только не ты… — прошептал я.

Птица сделала очередной круг и, игнорируя всё сопротивление, приземлилась мне прямо на плечо. Когти больно впились через ткань мантии.

— Ага! Нашёлся, Абсолют! Или как ты там себя называешь? — Голос был обиженный, но довольный. — Бросил меня у хранилища припасов, как старую кость.

— Ты вообще-то сам свалил, сказав, что это единственное место, где безопасно.

— Безопасно?! Там крысы размером с тебя, Двуногий! И ни одного зернышка! Ни одного!

Публика уже просто не могла сдержаться. Преподаватели растерянно переглядывались, не зная, кого усмирять — меня или попугая.

— Где мой диплом? — продолжала птица. — Я тоже прошёл лабиринт! Даже лучше тебя — без ног и без мозгов!

— Вот со вторым соглашусь, с мозгами у тебя всё прекрасно, потому что их нет, — буркнул я.

Птица вытянула шею, повернула голову набок и деланно оскорблённо зашипела:

— Ах, неблагодарный! Я спасал тебе жизнь!

— Напомни, когда именно?

— Когда отвлекал того птеродактиля, что пытался тебя сожрать.

— Ты тогда просто орал на него.

— Зато сработало!

Толпа снова взорвалась смехом. Несколько студентов захлопали, кто-то выкрикнул:

— Примите птицу в боевой факультет! У неё дар громче любого!

Попугай повернулся на голос и крикнул в ответ:

— Я согласен! Только дайте контракт и трёхразовое питание!

Кто-то из преподавателей, не выдержав, хмыкнул. Но большинство выглядело мрачно. Впрочем, ректор всё это время лишь наблюдал с лёгкой тенью улыбки, как будто видел подобное не впервые.

— Ты хоть понимаешь, где мы? — шепнул я, наклоняясь к попугаю.

— Понимаю. Тут скучно, все говорят одно и то же. “Честь, знание, Империя”. Никто даже не ругается!

— Потому что это торжественная церемония.

— А, ну тогда… — Он сделал паузу, поднял крыло и торжественно выкрикнул:

«Да здравствует Империя! Особенно её кормушки!»

Толпа рухнула. Даже один из магов-преподавателей прикрыл лицо ладонью, чтобы скрыть улыбку.

Я закатил глаза и тихо сказал:

— Прекрати. Нас и так запомнили.

— Прекратить веселиться — против моей природы, Абсолют.

Он удобно устроился у меня на плече, засовывая клюв под крыло, будто всё уже закончилось. Я вздохнул.

— Зачем я вообще тебя вытащил из лабиринта… Точнее зачем ты за мной увязался?

— Потому что без меня ты бы тут умер от скуки, — пробормотал он сонно.

Я посмотрел на преподавателей. Один из них явно записывал моё имя в какой-то список.

Отлично. Первый день — и уже в досье.

Птица храпнула, как будто специально, и я хмыкнул.

— Великолепное начало учёбы, — сказал я вполголоса.

Когда смех постепенно стих, церемония завершилась и народ стал расходиться по факультетским зданиям. На площади осталось лишь эхо голосов и запах разогретой магии.

Я осторожно снял птицу с плеча — та недовольно пискнула, но не сопротивлялась, просто устроилась повыше, на колонне, где можно было наблюдать за всеми и комментировать происходящее.

— Не вздумай снова что-нибудь выкрикнуть, — предупредил я.

— Молчу, молчу, Двуногий. Пока не найду повод, — ответили сверху.

Я покачал головой. Похоже, теперь мне официально не дадут жить спокойно.

Собирался уже уйти в сторону общежитий, как вдруг услышал за спиной знакомый голос:

— Смотри-ка, кто тут у нас! Сам герой лабиринта.

Я обернулся. Ко мне шли трое — Анастасия, Киря и Ольга.

Увидев их, будто отпустило: впервые за весь день — лица, не смотрящие с подозрением.

Анастасия шла первой — всё та же, только теперь без серых следов усталости под глазами, с коротко подстриженной чёлкой и сияющим взглядом. Улыбнулась, обняла меня, не дав даже слова сказать.

— Живой, — сказала она и коротко стукнула кулаком в грудь. — А я ведь думала, ты там навсегда останешься.

— Был шанс, — ответил я. — Но ты же знаешь, лабиринт сам не отпускает просто так.

— А ты всё равно попёрся один, — вмешалась Ольга, чуть прищурившись. — Даже на церемонию без нас пошёл.

— Такое настроение было, — пожал плечами я.

— Настроение быть первым?

— Настроение не стоять в очередях.

Киря рассмеялся, хлопнул меня по плечу — крепко, по-дружески.

— А мы думали, ты передумал поступать. Или тебя обратно в лабиринт потянуло.

— Почти, — усмехнулся я. — Но потом вспомнил, что в Академии хотя бы кормят.

Сверху лениво донеслось:

— Не факт. Я ничего съедобного тут не вижу.

Анастасия подняла голову и засмеялась:

— Он с тобой и сюда добрался?!

— Похоже на то. Сам прилетел.

— Как его зовут?

— Никак. Пока не назывался.

— Значит, безымянный?

— И очень этим гордится, — сказал я.

— Правильно! — крикнула птица. — Имена — это цепи, Двуногие!

— А вот это похоже на твой девиз, — заметил Киря. — Я бы даже повесил его над входом в академию.

Мы смеялись. После холодной церемонии и косых взглядов это было как глоток нормального воздуха. Простое человеческое «мы» — забытое, но живое.

— Ну что, — сказала Ольга, поправляя ленту стихийного факультета. — Первый день закончен, занятий всё равно нет. Может, отметим?

— Да, — подхватил Киря. — У меня даже фляга осталась. Настоящая, не алхимическая!

— Серьёзно? — Анастасия прищурилась. — И как ты её через охрану пронёс?

— Традиция, — гордо сказал он. — Если не нарушаешь правила в первый день — потом не интересно жить.

Я усмехнулся.

— Почему бы и нет. День выдался достаточно странным, чтобы закончить его спокойно.

— Вот! — сказала Анастасия. — Значит, решено. Пойдём к озеру за старым корпусом. Там тихо, никто не будет приставать.

Сверху недовольно раздалось:

— Если там будет еда, я за. Если нет — я против.

— Тебя не спрашивают, — сказал я.

— Ошибаешься, Абсолют, — парировал попугай. — Меня спрашивают всегда, просто не вслух.

Киря хохотнул.

— Он как ты, только с крыльями.

— Не напоминай, — вздохнул я.

Мы двинулись к выходу из площади, обходя остатки толпы. Солнце уже клонилось к закату, магические фонари зажигались один за другим, отбрасывая на землю длинные тени.

А за спиной, с высоты колонны, попугай что-то бурчал себе под нос — то ли напевал, то ли ругался.

Наверное, впервые за весь день я почувствовал себя по-настоящему живым. Не выжившим, не чужим — просто человеком среди своих.

Дорога к озеру петляла между корпусами Академии. С каждым шагом становилось тише — шум церемонии остался где-то позади, как сон, из которого уже не хочется просыпаться.

Солнце клонилось к закату, и от фонарей, включённых вдоль аллей, исходило мягкое золотое сияние. Воздух пах свежестью и чем-то новым — не магией, не книгами, а возможностями.

Мы шли впятером, если считать пернатого. Он то взлетал на ближайший фонарь, то снова возвращался, бормоча что-то вроде:

— Двуногие и их прогулки... Дошли бы уже до еды?

Киря нёс под мышкой флягу, довольный, как кот.

— Нашёл через знакомого из технического блока, — сказал он, когда я бросил взгляд на сосуд. — Настоящая выдержка, не самопал.

— Ты успел завести знакомых за день?

— А ты думал, я зря улыбаюсь всем подряд?

— Нет, я думал, ты просто радуешься, что жив, — хмыкнул я.

— Это тоже, — признался он.

Анастасия шла рядом, чуть впереди. На ней форма сидела безупречно, будто сшита под заказ, и это говорило само за себя — родовитая. Но она не выставляла происхождение напоказ, вела себя просто, почти по-человечески.

Ольга наоборот — будто родилась с осанкой, напоминающей всем о фамилии Хованских. Даже в походной форме в ней было что-то от холодного блеска коронных драгоценностей.

Киря, рядом с ними, выглядел неловко — не из-за одежды, а из-за самого факта их существования. Обычный свободный одарённый крестьянин, парень, который добился права учиться лишь благодаря упорству и выживанию в лабиринте. В этом мире таких не презирали открыто, но место им указывали очень точно — на ступеньку ниже.

Он, кажется, понимал это. Но всё равно шёл рядом, не отставал, шутил, закидывал лёгкие фразы, ловко обходя пафос.

Я смотрел на него — и где-то в глубине уже знал: он впишется. Постепенно, осторожно, но впишется. У него талант — не к магии, а к людям.

Через пару лет он, может, и станет безземельным бароном. Это максимум, который ему позволят. Но Киря будет доволен — не из-за титула, а из-за самого ощущения, что выбился из грязи.

Птица вдруг пробормотала с фонаря:

— А этот, огненный, странный. Слишком улыбается. Обычно перед смертью так делают.

— Не каркай, — сказал я.

— Я не каркаю, я констатирую.

Киря обернулся:

— Что он сказал?

— Что ты слишком счастлив, — ответил я.

— Ну, значит, пока всё идёт правильно.

Мы дошли до озера. Вода была спокойная, отражала закат — как расплавленное золото. Берег утопал в тени деревьев, за которыми виднелись силуэты дальних башен Академии.

Киря поставил флягу, достал четыре кружки из своей сумки.

— Принёс на всякий случай. Знал, что пригодятся.

— Предусмотрительный, — сказала Анастасия.

— Скорее, опытный, — подхватил я. — После лабиринта уже ничему не верится, пока не попробуешь своими руками.

Фляга открылась с характерным щелчком. В воздухе запахло терпким, пряным вином.

Мы молча разлили по кружкам. Никто не произносил тостов — после того, что мы прошли, любые слова казались лишними. Просто чокнулись и сделали глоток.

Тепло растеклось по телу, и я почувствовал, что события лабиринта начинают растворяться.

Анастасия сидела у кромки воды, снимая перчатки. В свете заката её глаза казались янтарными, и было в них что-то, чего она старалась скрывать — память о том, что довелось пережить.

Ольга молчала, задумчиво водя пальцем по краю кружки, а Киря, как всегда, поддерживал разговор: рассказывал анекдоты, пародировал преподавателей, заставляя нас смеяться. Хотя изначально он казался более зажатым.

Птица тем временем уселась на ближайший камень и требовательно произнесла:

— Где моя порция?

— Ты не пьёшь.

— А вдруг начну? Я же меняюсь!

Мы снова рассмеялись.

Закат постепенно гас, превращая воду в чёрное зеркало.

Я смотрел на отражение Академии и думал, что всё это — слишком спокойно. После лабиринта тишина казалась подозрительной.

Но, может, именно в этом и смысл: научиться жить, когда никто не охотится за твоей душой.

Киря поднял кружку.

— За тех, кто выбрался, — сказал он просто.

— И за тех, кто не смог, — добавила Анастасия.

Мы молча кивнули и выпили.

Птица кашлянула.

— Вы странные. Радуетесь свободе и вспоминаете про смерть.

— Помнить стоит всегда, так меньше шансов повторить чужие ошибки — ответил я.

Он покосился на меня и фыркнул.

— Сложные вы, двуногие. Но ладно. Главное, не сдохните до завтра. Мне с вами весело.

Я усмехнулся.

Вечер пах озером, вином и чем-то похожим на надежду. Мы ещё долго сидели, разговаривая о важном, о пустяках, просто расслабляясь. Лишь в темноте мы разошлись по корпусам.

Фонари в коридоре светили ровно и безжизненно, будто сами устали за день. Академия затихла — за стенами слышались лишь редкие шаги дежурных и негромкое шипение магических факелов.

Я вернулся в комнату — голые стены, кровать, стол, окно с решёткой. Минимум удобств, максимум дисциплины. На подоконнике устроилась птица — свернувшись в комок перьев, храпела, едва слышно посвистывая. Металлический ошейник поблёскивал рунами, как угли в костре.

Я сел на кровать, упёрся локтями в колени.

Первый день закончился. Без сражений, без крови, без ловушек — но ощущение было, будто я снова прошёл лабиринт.

Мысли, как назло, возвращались к городу.

Там ждал Влад — старый знакомый, с которым мы вместе вкладывались в то, что он называл «делом жизни».

Полуразрушенный дом в центре столицы. Каменный каркас, выбитые окна, провалившаяся крыша и обещание «отличного расположения».

Цена — семьдесят миллионов.

Для меня сумма нереальная, даже смешная.

Мы купили его в рассрочку, с внесённым авансом и долгом, который висит как петля. На первый год и частичное восстановление деньги есть. Дальше — пустота. Влад говорит, что «придумаем», но я знаю, что в его понимании это значит «пока не сгорим — живём».

Я провёл ладонью по лицу.

Выжить в Разломе, чтобы утонуть в долгах. Иронично.

— Двуногий, — раздалось с подоконника, — опять думаешь. Я же говорил, это вредно.

— У меня слишком много причин, чтобы не думать.

— А у меня — слишком мало, чтобы волноваться. Мы квиты.

Я усмехнулся.

— Спать иди.

— Уже. Но ты всё равно сгоришь, если будешь коптить мыслями.

Я откинулся на спину, глядя в потолок.

Где-то глубоко внутри пульсировало тепло. Не просто дар — огонь, родственная стихия, живая и упрямая.

Хранитель лабиринта предупреждал: однобокость убивает.

Многие выбирают одну стихию и растут быстрее. Но если выбрать только одну — она рано или поздно поглотит.

Огонь — сила и разрушение в одном.

А я всё ещё не знаю, кто кого держит: я его, или он меня.

За окном дул лёгкий ветер, и птица во сне пошевелилась, пробормотав:

— Береги себя, Огонёк.

Я закрыл глаза.

Завтра начнутся занятия. Придётся притворяться обычным студентом и делать вид, что я не думаю о долгах, о Владe, о доме, который стал капканом, и о пламени, шевелящемся под кожей.

Мир сделал паузу, но я знал — это не мирное затишье. Просто затишье перед бурей.

Если бы всё было так просто, я бы уже спал спокойно.

Но вместо сна — только тепло в груди и смутный страх, что однажды проснусь не человеком.

Проснулся я от того, что кто-то громко дышал мне в ухо.

Точнее, не дышал, а ворчал:

— Подъём, Двуногий! Империя ждёт твоих подвигов!

Открыл глаза — на подоконнике сидел мой пернатый кошмар, раздувшийся, как чайник. Руны на ошейнике светились едва заметно, но хватало, чтобы в полумраке казалось, будто у него под перьями тлеет огонь. Кстати, я раньше не обращал внимание на ошейник. Что это: защитный артефакт, амулет или нечто более сложное и менее приятное?

— Империя подождёт, — буркнул я, натягивая одеяло обратно.

— Ага. А потом выкинет тебя из Академии. Хочешь — я крикну за тебя на перекличке?

— Сомневаюсь, что им понравится твой голос.

— Моим голосом можно останавливать войны. Сходи хотя бы на завтрак.

Я вздохнул, сел, спустил ноги на холодный пол.

Комната была стандартная — чистая, но без изысков: кровать, шкаф, стол, кувшин с водой и маленькое окно с решёткой. Всё оплачено заранее, ещё при поступлении, так что, по крайней мере, думать о жилье не приходилось.

Питание тоже входило в “пакет Империи знаний”, как гордо говорили в приёмной комиссии. Правда, в реальности это означало: три бесплатных приёма пищи, вкус которых обратно пропорционален амбициям студентов.

Я умылся, глядя, как вода исчезает в крошечном светящемся стоке. Даже сантехника тут работала на магии — всё блестело и переливалось, как будто Академия боялась показаться обыденной.

В коридоре уже шумели.

Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался надеть мантию, одновременно глотая хлеб.

Толпа — сплошная иллюстрация иерархии. У одних мантии шиты серебром и с гербами родов, у других — ткань дешёвая, потёртая. Но держатся все одинаково гордо — пока не начинается разговор о деньгах.

— Ты опять смотришь на них, как на статуи в музее, — заметил попугай.

— А что мне остаётся? Это действительно музей. Только экспонаты живые.

— И ты среди них.

— Пока просто посетитель.

Я вышел в коридор. Воздух пах мятой, бумагой и утренним кофе. На стенах — гравировки с изречениями великих магов. Одно особенно порадовало:

“Учёба — это служение. Служение — это честь. А честь требует оплаты.”

В столовую шёл поток студентов. Я влился в него, слушая обрывки разговоров:

— “Отец заказал мне ядро огненной саламандры.”

— “Ты счастливчик! Мне только катализатор подарили.”

— “Слышал, у алхимиков новый настой для активации чакр — всего пять тысяч за дозу!”

Каждый говорил о своём — но суть одна: здесь успех измерялся не знаниями, а вложениями.