Я шагнул вперёд, сдерживая желание всё-таки кинуть в него заклинание.

— Без тебя, может, я бы и не попал на тот чертов мост.

Попугай склонил голову набок, как будто рассматривал меня заново.

— Э-э, не придирайся к мелочам. Главное — мы уже тут, — он мотнул клювом в сторону дальнейшего коридора. — А мост… ну, мосты приходят и уходят. Зато как весело было, а?

Я выдохнул, сжал челюсти и пошёл вперёд. Если бы я начал спорить, мы бы застряли тут на час.

Попугай же не унимался, ворчал у меня над ухом:

— Никакой благодарности. Никакого понимания величия. Пернатый спасает жизнь — и что в ответ? «Скотина пернатая!» Вот так и живём.

Я не выдержал и буркнул:

— Ещё слово — и ты заменишь мне ужин.

Он прыснул смехом и вспорхнул выше, делая вид, что мои угрозы его только забавляют.

Коридор был низким, тесным, приходилось постоянно наклонять голову, а временами и вовсе пригибаться. Камень под ногами шершавый, сухой — и вдруг я уловил дрожь. Сначала лёгкую, будто где-то вдалеке перекатывали огромный каменный валун. Потом сильнее. Вибрация шла по рёбрам, звенела в зубах.

— Эй, безкрылый, — попугай перелетел вперёд и хлопнул крыльями так, что осыпалась пыль, — ты там свои штаны проверил? А то я чую, скоро стирать придётся.

— Замолчи, — пробормотал я и приложил ладонь к стене. Камень трясся, словно в глубине шевелилась гигантская туша. — Ты ведь клялся, что знаешь дорогу.

— Знаю! — обиделся он. — Но я же не обязан предупреждать обо всех здешних соседях. Люди слишком нервные: сразу махать мечами начинают. А это, между прочим, просто червяк… ну, или не червяк.

— Великолепное уточнение. — Я усмехнулся криво. — То есть прямо подо мной сейчас что-то ползёт?

— Ага! — радостно кивнул попугай. — Смотри-ка, пол у тебя как барабан. Давай, постучи. Может, он откликнется.

Я стиснул зубы и замедлил шаг. Вибрация усиливалась рывками. То стихнет, то снова накроет, будто внизу переворачивалось нечто массивное. Вдруг раздался глухой удар, и воздух наполнился металлическим привкусом.

— Плохая идея идти здесь, — выдохнул я. — Даже похоронить нас будет негде.

— Тебя — да, — хмыкнул попугай. — А я улечу.

Где-то внизу заскрежетало. Потолок осыпался каменной крошкой, и я прикрыл лицо рукавом. Воздух загустел от пыли. Я ускорил шаг, чувствуя, как каждая новая вибрация будто толкает в спину.

— Быстрее, двуногий! — заорал попугай сверху. — Пока наш сосед не решил, что ты ужин!

— Ты никогда не заткнёшься?

— Никогда! Нести мудрость - моя миссия!

Толчок был таким, что по стенам побежали трещины. Я пригнулся, почти прижавшись к земле, и выскочил за поворот. Вибрация резко пошла на убыль. Позади глухо урчало, но звук уходил глубже, растворяясь в темноте.

Мы вышли в участок тоннеля покрепче, будто выложенный специально. Я остановился, облокотился на стену и перевёл дыхание.

— Пронесло, — сказал я.

— «Пронесло», — передразнил попугай. — Ты хоть понял, какой чести удостоился? Обычно он сразу подгрызает, а тут всего лишь пошумел.

Я посмотрел на птицу так, что она отлетела подальше.

— Ещё раз заведёшь меня к подобным «соседям» — и я проверю, как ты выглядит твоё мясо

Попугай расправил крылья, будто нарочно дразнясь:

— Ты слишком кровожаден двуногий. Быть может тебя поэтому сослали в лабиринт?

Я только покачал головой и пошёл дальше. Но мысль грызла изнутри: лабиринт снова давил. Не просто пугал — ломал изнутри. И ещё будет ломать.

Коридор не спешил кончаться. Казалось, он дышал каменной пылью, сухой и горькой, словно здесь всё давно выжгли до костей. Я шагал, чувствуя, как рюкзак давит на спину, а рядом монотонно хлопали крылья.

— Двуногий, ты слишком медлительный, — попугай в очередной раз протянул, чуть заметно каркая. — Я бы уже десять раз слетал туда и обратно.

— А ты слишком болтливый, — буркнул я, сжав пальцы на рукояти клинка.

— Это потому, что лучше слушать умные речи великого проводника, чем глупости человека, который сам засунул голову в кузнечный горн.

Я фыркнул, но ответить не успел. Впереди воздух начал дрожать, словно над раскалённым металлом, и прямо из стены вытекло что-то тёмное. Оно не падало и не скользило — оно перетекало, собираясь в фигуру. Сначала очертания человека, потом — размазанные черты лица, будто их размыли водой.

Попугай резко захлопал крыльями и метнулся под потолок.

— Вот и всё! Сейчас двуногого сожрут, и я свободен! — радостно закричал он.

Я стиснул зубы. Существо сделало шаг — и стало походить на выжженный силуэт, сотканный не из тьмы, а из обратного света, холодного и мёртвого.

Голоса наполнили коридор. Сначала женский — слишком знакомый:

— Кирюша… вернись домой…

Потом другой, тяжёлый, приказной:

— Встань! Ты обязан служить!

И наконец мой собственный, искривлённый:

— Ты не пройдёшь дальше.

Я замер, чувствуя, как спина покрывается липким потом.

— Это плохо, — неожиданно серьёзно прошептал попугай сверху. — Очень плохо. Это тень ловца. Лишь отблеск света, что выбрал тьму.

Фигура двинулась, искажённый голос слился в один:

— Ты думаешь, убивал нас? Ты лишь прогонял отражения. Настоящее ждёт.

Я взмахнул клинком. Лезвие прошло сквозь фигуру, оставив после себя вихрь пепельного сияния. Бесполезно. Я ударил снова, добавив всплеск пламени, но тень только зашипела и двинулась ближе.

— Сильнее бей! — выкрикнул попугай. — Или он съест тебя, а я даже косточку не унесу, на память!

— Заткнись! — рявкнул я, пытаясь сосредоточиться.

Существо протянуло руку. Холод прошёл сквозь грудь, будто кто-то вычерпал жар изнутри. Я задыхался, но удержался на ногах. Сжал клинок и вложил в удар не огонь, а свет пламени — крошечный, как игла, но чистый.

Тень вздрогнула. Я понял — не наружу, внутрь. Я заставил своё ядро вспыхнуть и выдавил свет вглубь, не давая тени цепляться за голос, за память, за страх.

Фигура выгнулась, словно её обожгли раскалённым железом, и растворилась. На стене осталось пятно, тёмное и холодное.

Я опустил клинок, тяжело дыша.

— Это только начало, — снова заговорил попугай, теперь сипло и не столь уверенно. — Один гад засел глубоко. Эти — его тени, его игрушки. Он выпустил их понюхать твою душу.

Я промолчал. В груди ещё вибрировало эхо чужих голосов.

Мы продолжили идти вперёд, не особо понимая где этот "вперёд". Камень был одинаковый, шершавый, пах пылью и сыростью, и от этого начинало рябить в глазах. Я шёл и прислушивался — не к шагам, не к ветру, а к тишине, которая будто ждала момента, чтобы снова выкинуть тень.

Рядом хлопали крылья.

— Ну что, двуногий, — протянул попугай, — не такой уж ты и герой, как рассказывал. Три часа идём, а вид у тебя будто тебя уже похоронили.

— А у тебя вид будто тебя вот-вот ощипают, — огрызнулся я.

— Если меня ощипать, я всё равно буду красивее, чем ты в доспехе, — торжественно заявил он, а потом добавил ехидно: — К тому же, мне не нужно ползти, чтобы преодолеть пару шагов.

Я выдохнул, стараясь не поддаваться на провокации.

Мы дошли до развилки. Коридор расходился тремя тёмными пастями: вправо, влево и прямо. Воздух оттуда тянул сыростью и железом. Я остановился, а попугай взлетел повыше и закружил.

— Сюда! — каркнул он и ткнул клювом в левый проход. — Великий проводник всегда знает лучший путь.

Я шагнул следом. Минут через двадцать камень передо мной просто обрывался в гладкую стену. Тупик.

Я развернулся и уставился на пернатого.

— Ты издеваешься?

— Что значит «издеваешься»? — попугай искренне возмутился. — Это был проверочный путь! Чтобы проверить, готов ли ты доверять мудрости проводника. Ты провалил испытание, но ничего страшного.

Я сжал кулаки и пошёл обратно, мысленно клянясь однажды сварить суп из этого пёстрого чудовища.

На развилке он тут же ткнул клювом в правый тоннель:

— Теперь точно сюда! Тут пахнет победой и свободой!

Я вздохнул, проверил камень пальцами и, всё же, пошёл. Через десять минут мы снова упёрлись в глухую стену.

— Ты издеваешься?! Второй раз!.

— Не издеваюсь, — сказал попугай, хлопая крыльями. — Просто лабиринт хитрый, он скрывает правильные дороги даже от великих. Но я нашёл два лучших тупика во всей округе! Разве не чудо?

Я потёр переносицу.

— Скажи честно: тебя отправили провести меня до выхода или свести с ума?

Попугай вскинул голову с видом обиженной звезды.

— О, неразумный юнец! Свести с ума может только пёстрая попугай-девушка, особенно если она решит, что ты её избранник. А я — великий и мудрый проводник. Моё предназначение — вести вперёд, даже если вперёд ведёт через десять тупиков.

— Тебе бы точно кипящий котёл не помешал — пробормотал я.

— О, как неблагодарно звучит из уст того, кто обязан мне жизнью, — попугай притворно вздохнул. — Но не переживай, я переживу даже твою глупость.

Я закатил глаза и пошёл обратно к развилке. Теперь оставался только один путь.

Я шагнул в новый коридор и сразу почувствовал, что он отличается от всех предыдущих. Камень под ногами был гладким, как натёртый стекольщиками пол, и отдавал в подошвы странным холодком. Воздух казался гуще обычного, словно насыщен отражённым светом, хотя вокруг не было ни факела, ни лампы. Лишь слабое мерцание шло от самих стен, и из-за этого каждый шаг отдавался эхом, будто я шёл не по туннелю, а по пустому залу.

— Эй, двуногий! — раздалось за спиной, и я едва не вздрогнул.

Попугай, которого я уже мысленно потерял где-то в коридорных петлях, догнал меня и устроился прямо на моём плече, нагло царапая когтями доспех. — Ты чего так быстро убежал? Вдруг бы без меня свернул не туда? Упасть в яму без проводника — верх глупости!

— А догонять меня по пустому коридору, вопя во всю глотку, — это, по-твоему, не глупость? — пробурчал я, не сбавляя шаг.

— Изливать мудрость посредством речи — это искусство, — важно заявил он, расправляя крылья так, что мне едва не задело ухо. — Лучше уж слушать умные высказывания великого проводника, чем свои же мысли. От них, между прочим, можно свихнуться.

— Особенно если эти мысли подсовывает пернатое недоразумение, — огрызнулся я.

Попугай сделал вид, что не услышал. Он наклонил голову и с преувеличенной серьёзностью прошептал:

— Коридор странный. Слышишь? Здесь эхо даже от твоего дыхания. Места такие обычно любят зеркала… и те, кто из них выходит.

Я невольно замедлил шаг. Действительно, звук шагов не просто отражался — он возвращался с лёгким опозданием, как будто где-то рядом шагал ещё кто-то.

— Снова твои страшилки? — спросил я, хотя самому было не по себе.

— Страшилки? — Попугай хохотнул. — Нет, двуногий. Это приглашение. Вот только не к ужину. Скорее… к встрече с самим собой.

И в этот момент коридор начал светлеть. Стены, казалось, растворялись, превращаясь в прозрачные плоскости, где уже проступали смутные силуэты. Я ускорил шаг, но понял: идти дальше значит войти прямо в сердце этого зеркального зала.

Попугай шепнул на ухо почти радостно:

— Ну вот и начинается самое весёлое. Сейчас посмотрим, сколько у тебя лиц.

Коридор расступился, и шаг оказался в сияющем пространстве, похожем на зеркальный купол. Свет дробился на тысячи бликов, из одного выступила фигура. Лицо — знакомое, но чужое. Движения плавные, уверенные, без колебаний. В ладонях трепетал огонь, словно приручённый зверь, готовый по первому приказу разорвать всё вокруг.

Попугай, устроившийся на плечо, довольно каркнул:

— Ха! Двуногий против двуногого! Жаркое зрелище, надеюсь, не подгорит раньше времени.

Копия не стала ждать. Огненный хлыст сорвался с её руки, рассёк воздух и обжёг кожу жаром. Под ногами вздрогнула плита, камень заскрипел, будто тоже боялся.

В ответ лезвие встретило удар, искры разлетелись, запахло гарью. Каждое движение противника было выверенным — словно тренировался веками, не делая ошибок. Сначала приходилось уходить в сторону, сдерживать натиск. Но вскоре рука перестала дрожать, а сердце билось в такт треску пламени. Грань между страхом и азартом исчезла.

«Чёрт с ним, если это экзамен, то сдавать его придётся с улыбкой», — мелькнула мысль.

Шаг вперёд. Хлыст прошёл в волосоке от меня, прожигая воздух, оставив за собой шлейф тепла. Вспышка света на клинке ударила навстречу, и копия на миг сбилась, но сразу вернула равновесие. Играть с дистанцией оказалось проще, чем пытаться задавить силой.

Попугай не замолкал:

— Ну что, двуногий, ещё шаг — и волосы будут как у жареного цыплёнка!

— Да пришей этому болвану крылья — и он взлетит. Хотя выглядит он, признаюсь, лучше тебя.

Зубы сами собой разошлись в усмешке. Саркастическое карканье и пламя смешались в странный ритм, который подталкивал вперёд.

Копия усилила натиск, вихрь огня замкнул пространство, сжался кольцом. Впереди — сплошной жар, позади — тупик. Пришлось шагнуть прямо внутрь. Свет из ладони прорезал вихрь, словно клинок. Огонь разлетелся, и две фигуры оказались лицом к лицу.

На миг показалось, что в его взгляде мелькнуло уважение. Потом тело копии дрогнуло, рассыпалось искрами и исчезло. В воздухе остался запах горелого железа и ощущение пройденной черты.

Попугай раскрыл крылья, словно хлопал в ладоши:

— Вот это бой! Четвёрка с минусом, двуногий. Упал бы хоть раз — и шоу вышло бы ярче. Но, раз стоишь на ногах, придётся признать: не так уж ты бесполезен.

Зал отозвался эхом, и в глубине снова сгустился силуэт. На этот раз — холодный, текучий, с отблесками воды. Холодок пробежал по коже. Пламя ушло, уступая место новому противнику.

Странное дело — хотелось продолжения.

Зал дрогнул, будто стены вздохнули. На месте исчезнувшего пламени разлился холодный свет. Из него вышел новый противник — снова он сам, только движения текли, как река: плавные, без рывков, гибкие до неестественности. В руках поблескивали два прозрачных клинка, словно вытянутые струи.

— Ну вот, двуногий, — раздалось сверху, где на балке устроился пернатый проводник. — Первый тебя поджарил, второй утопит. И это я называю гармонией!

Холод мгновенно пробрал кости, дыхание стало вязким. Копия шагнула, и пространство вокруг словно застыло. Первая струя ударила сбоку, клинок едва успел встретить её. Вода не разлетелась, а обвилась, нырнула под руку и полоснула снизу.

Каждое её движение было не ударом, а потоком — перетекающим, скользким, меняющимся каждую секунду. Попробовал прорваться силой — железо резало лишь брызги, которые тут же собирались обратно.

— Танцует с тобой, а ты машешь, как дровосек, — каркнула летающая скотина. — Я бы уже сделал ставку на победителя, да зрители, похоже, сдохли от скуки.

Губы сами скривились в усмешке. Если враг "утекает", значит нужен другой ритм. Клинок пошёл мягче, дугами, а не рубленными ударами. И свет на кромке вспыхнул в нужный миг — копия отшатнулась, плечо её начало превращаться в пар. Первая трещина.

Но сразу же поток сомкнулся вокруг, образуя кольцо. Холод закрыл все стороны. Внутри что-то щёлкнуло: шагнул сам, навстречу. Лезвие разрезало круг, пар брызнул, капли шипели под ногами.

— Вот это мне нравится! — в восторге заверещал пернатый. — Ещё чуть-чуть, и ты утонешь красиво, с песней!

Струи обрушились каскадом. Плечо пронзило лезвием — ледяная боль полоснула до кости. Вторая струя царапнула бок, дыхание сбилось. Мир превратился в клетку из прозрачных лезвий.

Но вместо страха — азарт. Каждое движение врага подсказывало новые углы. Лезвие перестало быть палкой — стало частью танца. Шаги, выпады, короткие вспышки света. Даже боль вошла в ритм.

Руки горели от напряжения, ноги скользили по влажному полу, но каждый встречный удар добавлял уверенности. Свет клинка вспыхнул, разорвал очередной поток, и копия отшатнулась. Капли зашипели, на миг открывая её торс. Удар! Лезвие коснулось плеча — и враг рассыпался паром, только тут же собравшись вновь.

— Красиво, — проворчал попугай, щёлкнув клювом. — Ты даже научился нормально тонуть. До дна дойдёшь с гордостью!

Порыв за порывом. Потоки били сверху, снизу, с боков. Каждая минута тянулась вечностью, мышцы деревенели от холода, пальцы сводило судорогой. Но клинок светился чаще, ритм схватывался точнее.

Наконец копия бросила всё в один удар: водопад обрушился сверху, готовый раздавить. Я шагнул под него, постаравшись давить не мощью, а точностью. Свет вспыхнул тонкой линией, разрезав поток. Вода разлетелась, копия дрогнула, распалась в облако пара и исчезла.

Холод ушёл, дыхание стало ровнее. На плитах осталась влага, которая быстро испарялась.

— Ну что, двуногий, один сгорел, второй утонул, — протянул пернатый. — Жду, когда тебя продует ветром. И тогда я, наконец, улечу к вину и нормальной компании.

Улыбка невольно тронула губы. Мир снова был пустым и тихим, но где-то уже сгущалась лёгкая, неуловимая тень. Следующее испытание — воздух. И, в данный момент, не было сожаления о начале этого приключения.

Не успела влага с плит окончательно испариться, как в зале поднялся лёгкий сквозняк. Он был слишком целенаправленным, чтобы быть случайным. Сначала это был лишь шелест, потом — вихрь, что поднимал в воздух пыль и мелкие камешки. В центре закружилась пелена, и из неё вышел он — ещё один я, но не тяжёлый, как огонь, и не текучий, как вода. Лёгкий, почти прозрачный. На нём не было веса, даже шагов не слышно. В руках — два серпа, изогнутых, как лунные рога, и каждый ударил в такт моему сердцу.

— Ну всё, — прокаркал пернатый, устроившись на выступе под потолком. — Сейчас тебя разнесёт в клочья. Скажи спасибо, что я хоть не делаю ставок вслух.

Первый порыв воздуха ударил не серпами, а целым фронтом. Меня отбросило на два шага, ладони едва удержали клинок. В ушах свист, будто стою прямо в жерле трубы. Секунду спустя копия скользнула вперёд, серпы рассекли пространство крест-накрест. Поднырнул, но лезвия всё равно прошли так близко, что щёку обожгло ледяным дыханием.

Попробовал контратаковать — клинок встретил лишь воздух. Противник не столько шагал, сколько исчезал и появлялся там, где удара быть не должно. Каждый его выпад был не прямым — из-за спины, сбоку, сверху, а тело двигалось, как перо в буре.

— Догоняй, двуногий! — раздалось сверху. — Может, тебе крылья приделать? Или хвост, для равновесия?

Стиснул зубы. Впереди мелькнула тень серпов. Ударил клинком — и я почувствовал, как рука онемела. Воздух сам отозвался на касание, как ток по нервам. В глазах поплыло. Удар сзади! Повернулся, встретил лезвие в последний момент. Рёбра отозвались треском.

Боль вернула внимание. Начал ловить ритм. Каждый его шаг сопровождался лёгким сдвигом воздуха, дрожью в коже. Нужно было не смотреть — чувствовать. Закрыл глаза на миг и поймал направление удара. Серпы пролетели в сантиметре, я ударил вслепую. Свет на клинке вспыхнул, воздух зашипел. Копия отшатнулась, впервые потеряв ритм.

Но это был лишь миг. Она сменила тактику: вихри пошли волнами, обрушиваясь сверху вниз. Казалось, бьюсь не с человеком, а с бурей. Каждый порыв норовил сбить с ног, серпы добавляли хаоса. Плечо поймало косой порез, колено подломилось. Я пошатнулся, и едва успел закрыться — серп чиркнул по клинку, рассыпая искры.

— Красиво летишь, — довольно каркнула летающая скотина. — Только не забывай, падать нужно грациозно!

Я поднялся, дыхание хриплое, руки горят. Но азарт уже кипит в крови. Не раздумывая шагнул в бурю. Нужно двигаться иначе — не сопротивляться, а подстраиваться. Скользить, как он. Противник начал атаковать быстрее, пытаясь задушить потоком. А я — резать воздух вспышками света, оставляя маленькие «карманы» тишины.

Мы танцевали. Он бил серпами, я атаковал клинком. Падал, вставал, плечи сводило, лёгкие горели, но каждый раз находил силы продолжить бой. Удалось поймать его на замахе, удар в торс — и часть вихря распалась. Он исчез и тут же появился сбоку.

Последний рывок. Вихрь превратился в купол, серпы ударили сверху, как гильотина. Я поднял клинок обеими руками, вложив всё в один блок. Свет вспыхнул, разрывая воздух на куски. Копия вскрикнула — моим голосом, только искаженным — и распалась облаком мельчайших перьев пыли.

Тишина накрыла лавиной. Я стоял, опершись на клинок, пытаясь дышать.

— Ну, двуногий, — раздалось сверху. — Ты хоть понимаешь, что выглядел сейчас, как пьяный мельник? Вертелся, махал руками, а враг сам сдох от смеха.

Я усмехнулся, криво, сквозь кровь на губах. Но внутри что-то дрогнуло. Эта битва не опустошила меня — наоборот, наполнила. Воздух был страшен, но азарт сильнее. Меня пугало, что это мне всё больше нравится