Он кивает на мою руку, которая всё ещё тянется к эфесу, и я, почти неохотно, отнимаю ладонь от рукояти.

— Теперь мой, — он слегка откидывается на спинку стула. — Зачем ты продолжаешь идти один?

Ответ готов за меня давно, но я проглатываю привычные слова — «потому что так надо», «потому что я могу» — и выбираю единственный честный.

— Я не привык сдаваться. Цена поражения слишком велика. Уж лучше рискнуть жизнью.

— Принято, — кивает хранитель, и на стол ложится первая карта лицом вверх. Пиковая десятка. — Ход твой.

— Ты можешь закрыть на меня глаза? — спрашиваю. — Отвести от меня тени, что хотят отомстить?

— Могу, — признаёт он. — Но не хочу. Я не люблю решать за других. Даже за те места, что вы называете «живыми». Подсказать — да. Решать за тебя проблемы — нет. Да и не нужно это абсолютам. Вы либо погибаете сразу, либо идёте до конца, своим путём.

Он открывает себе бубнового валета. Чуть повёл бровью: значит, игра честная. Карта — не притянута.

— Мой, — он смотрит внимательно, как хирург на рентген-снимок. — Чего ты боишься больше: сорваться — или застыть от сомнений?

Я улыбаюсь. Скверный вопрос. Сложный.

— Второго, — говорю. — Ярость я уже видел. Сомнения — тише. Они поглощают медленнее, но глубже.

Хранитель как будто доволен. Кладёт на стол червового короля. У меня — тройка треф, семёрка бубен. Ничего. Игра — про процесс, не про исход.

— Последний твой, — напоминает он.

— Почему «Абсолют»? — не отстаю. — Мы оба знаем, что это слово многим не придётся по вкусу. Это попытка ослепить меня тщеславием? Или предупреждение?

— Ни то, ни другое, — он перехватывает колоду, постукивает ею о стол. — Это язык места. Тебе дали имя роли, не судьбу. С ролью легче спорить. С судьбой — бессмысленно. Выбирай, что удобнее.

Он открывает последнюю свою — ещё одного валета, теперь треф. У меня — дама пик. В сумме — у него лучше. Парень-хранитель забирает взятку.

— Третий вопрос, — говорит мягко. — Не про силу. Не про друзей. Про тебя. Чего ты на самом деле хочешь получить в конце пути? Не то, что «правильно» говорить. То, что жжёт.

Слова подступают из глубины, как горькая вода.

— Тишину, — произношу. — Не снаружи. Внутри. Чтобы не жужжало. Чтобы нельзя было задеть всё вокруг одним шагом. Чтобы можно было жить — не взвешивая каждое дыхание.

— Честно, — кивает он. — И поэтому у тебя есть шанс.

Карты остаются на столе. Пианино вдруг вспоминает, что оно — пианино, и иллюзия пробегает пальцами по клавишам. Бармен ловко протирает стакан, воздух звенит на грани слышимости — как перед грозой.

— Пауза тебе положена, — говорит хранитель. — Не из-за карт. Из-за ответа. Ты, как ни странно, умеешь говорить «не могу», когда не можешь. Это редкая способность, в столь молодом возрасте.

Он ставит локти на стол, переплетает пальцы.

— Дальше тебя ждёт дорога, в которой тебе будут продавать сильные причины вернуться. Некоторые ты узнаешь по голосам. Некоторые — по запаху. Они мягче, чем огры, и глубже, чем тени. Я не буду мешать. Но могу подсказать одно.

Он наклоняется, и на секунду кажется, что лампы гаснут — или просто свет стекает с потолка, как мёд с ложки.

— Когда услышишь крик издалека, не беги. Сначала оглянись. Этот дом любит тех, кто сначала смотрит под ноги, а потом — в горизонт. И ещё… — он щёлкает пальцами. Со стойки срывается цветная вспышка — и садится мне на плечо.

Попугай. Настоящий. Или настолько убедительный, что спорить глупо. Лоснящееся оперение — изумруд, синий, золотой, клюв блестит, глаза наглые и круглые. Он наклоняет голову набок, цокает, дёргает меня за прядь.

— Ну и морда, — авторитетно констатирует птица. — Хватит на двоих.

— Это — навигатор, — буднично поясняет хранитель. — Он не станет вмешиваться в испытания. Зато ворчит, когда ты идёшь не туда. Иногда — случайно — заводит в тупик. Чисто из любви к искусству. Ты всё равно будешь винить меня, поэтому сразу — пожалуйста.

— Случайно, — попугай обиженно распушается. — Я всегда… ну, почти всегда… веду к светлой стороне. Просто двуногие не умеют летать, только ползать. Это мешает. Юродивые. Что с них взять?

— Если переживёт до конца, сварю из него суп, — бурчу я машинально.

— Вот! — торжествует птица. — Это правильный старт отношений. Я — помогаю, ты — угрожаешь. Сплочённость группы — высший балл! Никакой благодарности!

Я поднимаюсь. Стул тихо скрипит, как будто вздыхает. Хранитель остаётся сидеть, ладонь его легко лежит на краю стола. В его позе — ни вызова, ни участия. Он просто есть. И мне — почему-то — от этого спокойнее.

— Ещё вопрос, — говорю, задерживаясь на шаг. — Если я приду не к тому, к чему «должен»?

— Тогда это будет твой выход, — отвечает он без пафоса. — Не тот, который задуман, — тот, который ты выберешь сам. Я не архитектор твоей дороги, Абсолют. Я всего лишь следящий за освещением.

Он слегка поднимает два пальца — как жест «в добрый путь». Лампы на миг вспыхивают ярче, и салун — раз — смещается в сторону. Как декорация, которую увозят с площадки. Ветер возвращается. Запах табака растворяется, остаётся каменная пыль и дальний рокот.

Я стою на пороге — там, где барные доски без шва становятся влажным камнем. Попугай впивается когтями в плечо, пробует клювом ремень рюкзака, комментирует:

— Слева скучно, справа страшно, прямо — красиво и смертельно. Как по мне — направо. Там хотя бы будет весело.

— И ловушки, — напоминаю.

— В ловушки попадают те, кто не слушает мудрых проводников. — невозмутимо отвечает он.

Я усмехаюсь, поправляю ремни, проверяю рукоять клинка. Мир снова тяжелеет, но уже не давит. Лёгкая, нелепая птица на плече — как крошечный противовес. Тишина перестаёт быть пустотой, становится пространством перед шагом.

Я делаю этот шаг. Камень тихо звенит, где-то в глубине. И новая темнота принимает меня — не с ненавистью. Скорее, с вниманием. Как игрока, который ждёт следующую карту.

Пустой коридор тянулся, как кишка каменного зверя — прямой, без поворотов, с редкими шрамами трещин по стенам. Воздух здесь был сухой, будто его давно прогнали сквозь решето. Каждый мой шаг отдавался глухо, а эхо возвращалось ленивое, словно и оно устало.

— Слишком медлительный, — в третий раз за минуту сообщил попугай, сидящий у меня на плече. Он клюнул в воздух, будто ловя невидимую мушку. — Двуногие всегда медлительные. Если бы у тебя были крылья, мы бы уже давно пролетели три таких тоннеля.

— А если бы у тебя был язык поменьше, я бы хоть раз за пять минут услышал тишину, — буркнул я, смахивая каплю пота со лба.

Птица возмущённо зашуршала крыльями, распушилась так, что едва не соскользнула мне на руку.

— Болтлив? Это я-то болтлив? — пафосно вытянул шею попугай. — Это называется мудрое сопровождение! Великий проводник обязан говорить, а жалкий двуногий обязан слушать. Особенно если двуногий добровольно засунул свою голову в кузнечный горн.

— В какой ещё горн? — хмыкнул я, боковым зрением отмечая новую трещину в стене, тянущуюся вверх, будто кто-то вонзил сюда коготь.

— В этот, — клювом птица ткнула в темноту впереди. — Лабиринт же. Разве это не горн? Смотришь вокруг — искры, молот, удары судьбы. А ты, двуногий, сам сюда влез и теперь удивляешься, что жарко.

— Отличная философия, — сказал я сухо. — Только проводники обычно показывают дорогу, а не читают лекции.

— Я показываю, — возмутился попугай, хлопнув крыльями. — Вон, прямо иди. Всё просто. Не сворачивай. И думай, как не сгореть.

— С тобой точно не соскучишься, — вздохнул я и поправил ремни рюкзака.

Эхо моего голоса разошлось по тоннелю и заглохло. В груди сидело странное чувство: этот путь мог тянуться часами или оборваться в любую секунду, открыв новую ловушку. А на плече, вместо молчаливого бремени, болтался пёстрый комок сарказма и самомнения, уверенный, что он — важнее всего на свете.

И всё же с ним шаги были не такими тяжёлыми. Даже если я половину времени представлял, как жарю его на вертеле.

Холодный камень под ногами дрожал, будто сам тоннель ждал исхода. Из тени выступала фигура, сначала бесформенная, вязкая, а потом черты обострились, как будто кто-то вытянул их из сырой глины. Пасть, усеянная клыками, распахнулась первой. Следом — вытянутый череп, налитые жёлтым глаза с тонкими, как щели, зрачками. Тело собиралось кусками: широкие плечи, обтянутые толстой, чешуйчатой кожей, руки с когтями вместо пальцев, мощный хвост, царапающий камень. Передо мной стоял крокодил, но не зверь с болот, а человекоподобный кошмар, прямая, гибкая туша, созданная чтобы давить и разрывать.

— О-о-о! — попугай радостно взвизгнул и взмыл под потолок, хлопая крыльями. — Вот это подарок! Сейчас моего двуногого сожрут, и я свободен! Полечу по своим делам, а его косточки пусть здесь греют камни!

Я перехватил меч, прижимая локоть к корпусу. Крокодил шагнул вперёд. Двигался он медленно, но в каждом шаге было столько уверенной тяжести, что камень под ногами откликался глухим басом. Он был хищником, который знает: добыча не уйдёт.

И правда — первый бросок оказался невообразимо быстрым. Он будто сжал всё тело в пружину, а потом выстрелил, пасть щёлкнула в сантиметре от моей головы. Я едва успел уйти в сторону, воздух засвистел у виска, а за спиной раздался треск: камень, куда ударили челюсти, осыпался крошкой.

— Ха-ха! Видел? Чуть башку не откусил! — попугай метался над головой, перекрикивая гул боя. — Двуногий, не тормози, а то я не успею крылья сложить!

Я сделал выпад, нацелившись под руку твари. Лезвие скользнуло по серой коже, оставив лишь светлую полосу. Ни крови, ни ранения. Чешуя оказалась слишком крепка. Крокодил даже не замедлился. Его хвост полоснул сбоку, с силой, будто железная балка врезалась в грудь. Меня отбросило к стене. Камень ударил в спину, дыхание сбилось, плечо загудело, будто туда вбили раскалённый кол.

Я выругался сквозь зубы и заставил себя подняться. Боль можно отодвинуть, время ещё есть. Главное — сосредоточиться. Слабые места есть у всех. Колени, плечи, швы в броне — туда и нужно бить.

Крокодил снова рванул вперёд. На этот раз — вбок, пытаясь обрушить на меня массу тела. Я скользнул под его рукой, лезвием провёл по внутренней стороне локтя. Там чешуя была тоньше, и меч заскрежетал о плоть. Тварь рявкнула так, что стены задрожали.

— О-о, задел! — попугай, вместо поддержки, завизжал с восторгом. — Наконец-то укусил крокодила за локоть! Ну давай, двуногий, сделай ему ещё больнее, я уже ставки начал принимать!

Я не отвечал. Его крики били по ушам, отвлекали, сбивали дыхание. Каждый мой шаг звучал в голове вместе с визгом этого пернатого паразита. Я врезался в бой, заставляя себя не слушать ничего, кроме дыхания и скрежета когтей по камню.

Крокодил в третий раз бросился, теперь уже хвостом и челюстями вместе. Я ушёл вниз, ударил вверх — и лезвие вошло в мягкое место под передней лапой. Чешуя треснула. Тварь взревела, дёрнулась, сбрасывая меня. Я повис на рукояти, ощущая, как металл вибрирует от её движений, и выдернул клинок, пока не поздно.

Хвост хлестнул рядом, воздух взорвался ударом. Пыль сыпалась сверху, камень под ногами дрожал.

— Двуногий! — попугай орал, перекатываясь в воздухе, — ты хотя бы сделай вид, что драться умеешь! А то мне скучно, я хочу зрелища! Пусть один кусочек тебя отгрызёт, для начала!

Я стиснул зубы и сделал рывок. Пока он разворачивается — я ударил в район колена. Меч скользнул, но зацепил. Крокодил качнулся, тяжёлое тело на миг потеряло равновесие. Я ударил снова, не давая отдышаться. И ещё раз. Тварь споткнулась и едва не упала, скрипя когтями по камню.

В этот момент попугай закричал так, что я чуть не сорвался сам:

— Давай, двуногий, дави его! Я уже почти поверил, что ты выживешь! Хотя… нет, не верю!

Я собрал последние силы и ударил открытый участок шеи. Клинок вошёл неглубоко, но достаточно, чтобы сбить дыхание чудовищу. Оно отшатнулось, ревя, и ударилось спиной о стену тоннеля. Я отскочил, не теряя ни секунды, и встал в стойку.

Крокодил был ранен, но не повержен. Он хрипел, кровь тёмными каплями стекала между пластинами чешуи. Но глаза всё ещё горели, и хвост бил по камню, поднимая искры.

А попугай сверху счастливо подпрыгивал на месте:

— Вот это бой! Вот это я понимаю! Эй, двуногий, если тебя всё-таки сожрут, обещаю спеть на могиле! Хотя, вру. Петь я не умею.

Крокодил тяжело поднялся, опираясь на стены тоннеля. Его челюсти щёлкнули, будто каменные жернова, глаза налились мутным светом. Он уже не выглядел уверенным охотником — скорее раненым зверем, но именно такие бросаются в самую ярость.

Я поднял меч, дыхание рвалось из груди. Силы уходили, ноги дрожали, но внутри было что-то упрямое, готовое вцепиться зубами в жизнь, лишь бы не сдохнуть здесь.

— О-о-о! — завизжал сверху попугай. — Смотри, смотри, двуногий, он ещё стоит! Сейчас он тебя размотает, как слон муравья!

Я шагнул вперёд, стараясь не слушать этот бред. Если начать верить пернатой падали — проиграю. Крокодил ударил хвостом. Я успел подставить клинок, но сделал это зря. Отдача была настолько мощной, что пальцы едва удержали рукоять.

Тварь рванула вперёд, пасть раскрылась, тёмная слюна капала на камень. Я снова ударил в шею, но чешуя там оказалась толще. Клинок соскользнул. Когти полоснули по боку, воздух вышибло из лёгких, по ребрам прокатилась огненная боль.

Я отступил, упираясь спиной в стену.

— Всё, конец тебе! — радостно заорал попугай. — Не переживай, двуногий, я твоим костям найду уютный угол!

Я поднял меч снова. Глупая птица мешала, но именно её визг толкал меня не сдаться. Я упёрся ногами в камень и сделал рывок сам. Вместо защиты — атаковать, такие сражения в обороне не выигрывают. Если не сломаю его сейчас — не выживу.

Я врезался в чудовище, уходя от пасти, и всадил клинок в шов между пластинами на животе. Меч вошёл, как в вязкое тесто. Из пасти крокодила вырвался гул, что оглушил меня на мгновение. Тварь забилась, пытаясь избавиться от клинка, но я прижал рукоять плечом и толкнул сильнее.

В этот миг я увидел, как его глаза — налитые жёлтым — начинают тускнеть.

Хвост ударился о пол, подняв каменную крошку, когти скребли стены, но сила уходила. Я рванул меч в сторону, прорезая плоть, и тварь рухнула на колени, а потом обмякла, завалилась набок.

Я с трудом стоял, грудь ходила ходуном. Руки онемели. Камень под ногами был скользким от крови.

Сверху радостный визг:

— Э-ге-гей! Двуногий, ты смотри! Ты его завалил! Я уж думал, сожрут тебя с потрохами! Ну ладно, признаю — не такой ты уж бесполезный. Но всё равно медлительный!

Я опустил меч, тяжело сел на камень.

— Когда-нибудь я тебя поймаю, — сказал я сипло, глядя на попугая. — И сварю из тебя суп.

— Ха! — птица закружилась в воздухе. — Попробуй ещё поймай! Я — великий проводник, а не твой ужин!

Я закрыл глаза на миг, пытаясь отдышаться. Эта птица точно сведёт меня в гроб и спляшет на поминках.

Коридор становился уже, стены сжимали плечи, пол уходил вниз под странным углом, и шаги давались всё тяжелее. Я шёл за попугаем, который порхал чуть впереди и время от времени оборачивался — будто проверял, не отстал ли я.

— Двуногий, — каркнул он, — держи темп! Ты топчешься, как сонная черепаха!

— А ты трещишь как старый сарай, — буркнул я, в очередной раз перехватывая меч, чтобы не цеплял стены.

— Я несу мудрость в этот мир! — важно сказал попугай. — Лучше слушать умные речи проводника, чем собственное сопение.

Я уже собирался огрызнуться, но в этот момент нога скользнула на ровном камне. Камень — а за ним пустота. Сердце ухнуло в пятки: прямо передо мной зияла яма, заполненная железными шипами. Ещё шаг — и меня бы там уже нанизали, как мясо на вертел. Я едва успел отклониться назад, ударился спиной о стену, пальцы сжались в кулак.