Из темноты выступила фигура. Высокая, сутулая. Плащ на плечах тек дымом, в глубине капюшона тлели два тусклых огонька. В руках — сеть, сотканная из чёрного сияния. В её петлях дёргались силуэты, похожие на людей, но без лиц. Они тянули руки наружу и беззвучно кричали.

— Ловец душ… — выдохнула Настя.

Я поднял клинок, но металл в моих руках согнулся, как глина. Кир рванул пламенем — и его собственный огонь ударил обратно, прожигая плечо. Он закричал. Ольга выставила щит — тот раскололся в тот же миг.

— Это сон! — прорычал я. — Сон или иллюзия! Не верьте!

Но сеть взметнулась и накрыла нас. Я успел лишь шагнуть вперёд. Чёрные нити сомкнулись, и мир закричал.

Перед глазами вспыхнули образы — не мои.

Кир стоял перед горящим домом, шепча: «Я виноват».

Ольга — на коленях перед отцом, который отворачивался.

Настя — смотрела в зеркало, где её лицо растворялось в пустоте.

А вокруг нас бродил Ловец. Его сеть касалась, и каждый удар отзывался в сердце, будто его рвали когтями.

Я собрал остатки ясности и заорал:

— Мы решаем, что реально! Мы!

Я рванул усиление, не жалея тела. Мир вспыхнул ослепительным светом. Сеть задрожала. Ольга ударила кулаком, и вокруг неё снова вспыхнул щит. Кир, дрожа, выдохнул новый поток огня, и тот уже не обернулся против него, а прорвал дыру в темноте. Настя выкрикнула заклинание, и её свет разрезал нити.

— Вместе! — закричал я. — Только вместе!

Мы ударили разом: мой рывок в грудь Ловцу, щит Ольги, пламя Кира, свет Насти.

Фигура дёрнулась. Плащ рассыпался дымом, огоньки-глаза вспыхнули и погасли. Сеть разорвалась с криком сотни голосов.

Тишина.

Я моргнул — и понял, что лежу на холодном камне. Сердце гулко билось, плечо ломило. Передо мной были они — потные, побледневшие, но живые.

Мы переглянулись. Никто не сказал ни слова, но по их взглядам я понял: каждый видел то же самое. И каждый сражался.

Это был сон. Но боль осталась настоящей.

И шёпот тоже:

— Я ещё вернусь.

Мы сидели молча. В глазах у каждого — то ли усталость, то ли недосказанный ужас.

Кир первым поднял руку. На обожжённом предплечье, под бинтом, проступали тонкие тёмные линии, будто сеть всё ещё коснулась кожи. Они не были ранами — скорее, ожоги, уходящие под кожу, как корни.

— Чувствую… будто он всё ещё держит, — хрипло сказал он, и его губы дёрнулись в нервной усмешке. — Только стоит глаза закрыть… и тянет туда, в темноту.

Ольга разжала кулак. На её ладони проявился отпечаток — словно кто-то вдавил в кожу невидимую печать. Линии сплетались в маленький узел, похожий на тот, что мы видели на стене. Она попыталась потереть его, но рисунок не исчез.

— Это метка, — сказала она глухо. — Я чувствую, как будто меня пометили. Словно я чья-то добыча.

Настя сидела, обняв колени, и лишь качала головой. Я заметил — её зрачки дрожали, словно в них плескалась рябь воды. Она заметила мой взгляд и прошептала:

— Он шепчет. Там, внизу, во сне. Говорит: «Я ещё вернусь».

Я провёл ладонью по своему плечу — то место, которое соприкоснулось с грудью ловца. Под доспехом кожа была цела, но чувствовалась тяжесть, будто на неё навалили камень. Не рана. След.

Мы поняли это почти одновременно: спать теперь страшнее, чем идти в бой. В бою хотя бы видно, где враг. А во сне — он ждёт.

Кир выдохнул:

— Если мы уснём… он снова попробует.

— Значит, будем спать по очереди, — сказал я. — Один бодрствует всегда.

Ольга фыркнула, но без усмешки:

— А если он придёт к бодрствующему?

Ответа у меня не было. Тишина затянулась. Каждый думал одно и то же: лабиринт давил не только телом, но и душой. Он искал слабое место. И Ловец был лишь началом.

Я сжал кулаки.

— Всё равно будем держаться. Пока мы вместе — он не сможет вырвать никого поодиночке. Сон, не сон, всё равно будем драться.

Кир кивнул, стискивая зубы. Ольга молча отвернулась, но её ладонь легла поверх моей — коротко, жёстко, словно клятва. Настя впервые подняла глаза: в них плескался страх, но и решимость тоже.

Мы не знали, придёт ли он снова этой ночью. Но знали точно: теперь даже сон в лабиринте был частью испытания.

Мы сидели у стены, слушая, как коридор дышит тишиной. Никто не решался лечь. Никто не хотел снова оказаться в лапах того, кто пришёл к нам во сне. Ловец душ.

— Так мы с ума сойдём, — сказал я, глядя в каменный пол. — Если бояться сна, то он уже победил.

Киря фыркнул, вытирая мокрый лоб здоровой рукой:

— Победил? Да он нас просто сожрёт, как только мы глаза сомкнём!

— Не обязательно, — я поднял взгляд. — Я уже убивал таких. Возле Московского разлома. Помните, я говорил про тех, кто выходит из портала? Это были они же. Ловцы душ. Тогда я справился. Свет прожёг их насквозь. Они боятся его.

Тишина повисла вязкая, как дым.

Ольга нахмурилась:

— Здесь нет солнца. Откуда возьмёшь свет?

Я сжал ладонь, чувствуя, как глубоко внутри откликается знакомая жила — чужая, всегда дорогая сила.

— Во мне он есть. Всегда был. Я не использовал его, потому что энергия тратится десятикратно. Но против них работает только это.

Настя, бледная, выдохнула почти шёпотом:

— Ты хочешь сам уйти туда.

— Да, — кивнул я. — Заснуть первым. Встретить его там. Не как жертва, а как охотник. Если выйдет — мы будем свободны хотя бы на время.

— А если нет? — голос Киря дрогнул, но глаза смотрели прямо.

— Тогда вы пойдёте дальше без меня, — сказал я жёстко. — Но шанс у нас всё равно будет только так.

Ольга стиснула кулаки так, что костяшки побелели.

— Не нравится мне этот план. Но выбора нет.

Я лёг на плащ. Камень был холодным, но мысли кипели.

— Если что-то пойдёт не так, — я посмотрел на них в последний раз, — не трогайте меня. Не будите. Свет сам разберётся.

Ольга кивнула коротко, как на приказ. Настя коснулась моё запястья — пальцы ледяные, но решительные. Киря сел рядом, положив руку на рукоять ножа, будто мог помочь им обоим.

Я закрыл глаза. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться наружу. Я вспомнил тот момент у разлома — рой теней, давящие сны, и как свет прорвал их, разметав на клочья. Сила была во мне. Есть и сейчас.

Я вдохнул — и шагнул в темноту.

Сон пришёл резко, словно кто-то дёрнул меня за ниточку. Я не успел даже закрыть глаза — просто в один миг исчез каменный потолок над головой, и меня накрыла чернота. Холодная, влажная, будто в неё вплели дыхание чужих ртов.

— Ну что, передумал? — голос раздался из темноты. Не звук, а вибрация прямо в костях. — Решил присоединиться? Стать одним из нас?

Я сжал кулаки.

— Никто мне этого не предлагал.

Пауза. Потом — тихий, тягучий смех, будто кто-то водил ногтем по стеклу.

— Неужели ты… забыл? Тебе же уже делали такое предложение. Высший. Там, возле московского разлома. Разве нет?

Мороз по коже. Я резко выдохнул:

— Об этом знаю только я. Тот ловец сдох, когда я вырвал из него ядро.

Из темноты заструился бледный силуэт — высокий, тонкий, с лицом, больше похожим на маску, чем на человеческие черты. Там, где должны быть глаза, горели два тусклых угля.

— Ничто не скроется от наших глаз, — сказал он, и голос стал жестче. — Мы всегда отомстим за брата.

Я не ответил. Просто шагнул вперёд, чувствуя, как в ладонях собирается свет. Чистый, колющий, вырывающийся сквозь меня, как холодный пожар. Я поднял руку, и воздух дрогнул, наполнившись серебристым сиянием.

Луч вырвался наружу, вспыхнул, рассёк тьму. Ловец отступил на шаг, его тень содрогнулась, но не исчезла. Наоборот — он рассмеялся. Смех был хриплым, тянущимся, и от него у меня заледенело внутри.

— Жалко, — произнёс он, легко отмахиваясь рукой, и свет погас, как свеча под мокрой тряпкой. — В прошлый раз это помогло. Но теперь твой свет — всего лишь искра.

Я рванул ещё раз, пытаясь сконцентрировать силу сильнее, выжимая из себя всё, что было. Лёд в груди раскалился, жилы полыхнули. Ещё вспышка. Но снова — лишь слабый отблеск. Словно кто-то подрезал крылья ещё до взлёта.

— Ты беспомощен, — шепнул ловец. Его фигура приближалась, растворяясь и собираясь вновь, будто сама тьма шла на меня. — А я буду наслаждаться тем, как ты снова и снова призываешь свет… и снова видишь, что он не спасает.

Я стиснул зубы, поднимая руки для нового удара, хотя уже понимал — эффекта не будет.

Я собрал в ладонях свет — и выплеснул его вперёд. Вспышка ударила в темноту, осветила пол, стены, на миг даже прорезала силуэт противника. Но тьма сомкнулась почти сразу, будто я кинул факел в глубокую яму.

— Это всё? — Ловец шагнул ко мне. Его фигура словно состояла из дыма, но каждый шаг отзывался ударом в висках. — Ты ведь уже делал это… и тогда тебе повезло. Было солнце. Была линза. А здесь? Здесь ты — в моём мире.

Я стиснул зубы, снова ударил. Луч сорвался, но лишь отскочил от вязкой тьмы, рассыпавшись мелкими искрами. Ловец не уклонился, не поднял защиту — просто впитал их.

— Смотри, — он вытянул руку, и в его ладони загорелся крошечный огонёк, мой же свет, вырванный у меня и заточённый в его пальцах. — Как удобно. Ты сам кормишь меня.

Я бросился вперёд, усилив мышцы, врубил усиление на полную. Замахнулся клинком, целясь в его тень, но удар прошёл сквозь пустоту. В груди холодный смешок, со всех сторон разом.

— Ты убил брата. Но меня не убьёшь. Здесь нет неба, нет солнца. Только стены и тьма.

Я снова вспыхнул, теперь сильнее, и сам ослеп на секунду. Но даже сквозь белое сияние видел, как он идёт прямо сквозь моё свечение, не мигая. Словно мой свет был для него тёплым дождём, не болью.

— Бесполезно, — Ловец наслаждался каждым мигом, каждым моим усилием. — Чем сильнее ты рвёшься, тем вкуснее твоя слабость. Ты ведь чувствуешь? Становишься пустым. Пустым, какими и они будут, когда я доберусь до твоих друзей.

Сердце билось в бешеном ритме, дыхание рвалось наружу. Я пытался ударить снова и снова, но свет таял в темноте, как соль в воде. А его смех рос, раскатывался эхом, превращая бой в кошмар, где каждое моё движение лишь укрепляло его власть.

Я метался в темноте, и каждый мой удар — светом, клинком, голыми кулаками — проваливался в пустоту. Ловец двигался неторопливо, с ленивой грацией хищника, которому уже некуда торопиться. Его тень то разрасталась до размеров зала, то сжималась в худую фигуру с провалами вместо глаз.

— Бесполезно, — повторял он. Его голос скользил под кожей, царапал нервы. — Ты спишь. В этом сне хозяин я.

Я стиснул зубы, вспыхнул снова — на этот раз со всей яростью, что копилась во мне за последние часы. Свет ударил изнутри, разрывая грудь и плечи. Я шагнул вперёд, и мир вокруг дрогнул. На мгновение показалось — тьма отшатнулась. Но Ловец просто расхохотался.

— Сильнее! Давай! Я хочу видеть, как ты ломаешь себя, с каждым усилием, приюлижаясь к пустоте!

Его тень вытянулась, сомкнулась кольцом. Я бил в неё светом, кромсал клинком, но всё вязло, будто я дрался не с врагом, а с самой ночью. Тело покрывалось липким потом, дыхание сбивалось. В груди тяжело колотилось сердце, но внутри пробивалась другая мысль.

Почему?

Почему я принимаю его правила? Почему считаю, что этот сон принадлежит ему? Я же в своём сне. В моей голове. Почему этот мир подчиняется его воле, а не моей?

Потому что я сам ему позволил.

Я остановился, опустил клинок. Тьма обволокла меня плотнее, сжалась кольцом. Ловец наклонил голову, удивлённо блеснул пустыми глазницами.

— Что, сдался? Удобно. Чем меньше сопротивления, тем слаще будет твоя душа.

Я вдохнул — медленно, как перед прыжком в ледяную воду. И сказал:

— Нет. Я не сдаюсь. Я хочу, чтобы этот мир проснулся.

Тьма содрогнулась. Едва заметно, но содрогнулась. Ловец хрипло рассмеялся.

— Глупец. Это не приказ. Здесь нет солнца, нет утра. Здесь только я.

— Ошибаешься, — я закрыл глаза. — Я не твой пленник. Я сам решаю, что здесь есть.

Я снова сказал:

— Мир, проснись.

Сначала ничего. Только смех Ловца и гул крови в ушах. Я открыл глаза — и тьма всё так же стояла стеной. Ловец шагнул ближе, протянул руку. Его пальцы были как когти, длинные, полупрозрачные. Они почти коснулись моей груди.

— Вижу, у тебя закончились трюки.

Я сжал зубы до хруста. Нет. Не так. Не просить — требовать. Но не у него. У себя. У сна. У самого мира.

Я вытянул руки в стороны. Свет внутри меня горел, но не рвался наружу. Он ждал.

— Мир, проснись! — рявкнул я, вложив в слова всё, что у меня осталось.

Взрыв не пришёл. Но пришёл звук. Тихий, дрожащий. Птица. Чирикнула где-то далеко, над головой. Ловец замер. Его тень вздрогнула.

Я поднял взгляд. В чёрном небе, что всегда давило сверху, проступила тонкая, золотая трещина. Она расширялась, медленно, мучительно. Свет струился наружу, сначала слабый, затем всё ярче.

— Нет… — выдохнул Ловец. Его голос больше не звучал всесильным. — Это не в твоей власти. Это невозможно…

Я шагнул к нему, чувствуя, как внутри поднимается волна.

— Я здесь хозяин. Это мой сон.

И небо разорвалось.

Из трещины вырвался солнечный луч — настоящий, тёплый, живой. Он ударил прямо в фигуру Ловца. Тьма взвыла, заклубилась, забилась в конвульсиях. Его очертания таяли, проваливались, он пытался закрыться крыльями из теней, но свет прошивал их насквозь.

— Убьёшь одного — встанет другой! — заорал он, распадаясь, но крик утонул в сиянии.

Я смотрел, как солнечный луч разрывает его, и впервые за всё время почувствовал — не надежду, а уверенность. Свет принадлежал мне. И пока он был со мной, тьма не могла победить окончательно.

Свет рвал тьму на куски, и Ловец больше не смеялся. Его силуэт метался, дергался, будто паук, задетый огнём. Он пытался схватиться за меня, протянуть когтистую руку, но пальцы таяли, крошились пеплом ещё до того, как коснулись кожи.

Солнце горело всё ярче, и я чувствовал, как его тепло пронзает меня самого. Не болью — силой. Живой, настоящей. Ловец вытянул шею, из его проваленных глазниц хлынули тёмные потоки. Он заорал — протяжно, как сирена в ночи.

И тут, в самом сердце этого крика, я услышал голос. Тихий, но ясный, будто он звучал не в ушах, а прямо в черепе:

«Мы ещё встретимся».

Тьма вспыхнула и разлетелась, словно её смыло солнечной волной.

Я резко вдохнул — и открыл глаза.

Мы были там же, в нашем укрытии. Каменные стены, запах пыли и крови. Мой плащ пропитался потом, грудь ходила ходуном. Сердце билось так, будто я только что пробежал десяток миль.

Рядом, на неровном полу, спали мои товарищи. Но сон их был тревожным. Настя, сжавшись клубком, всхлипывала во сне, пальцы её дрожали. Ольга ворочалась, прижимая к себе щит, словно пыталась прикрыться даже здесь. Киря сидел, облокотившись о стену, глаза закрыты, но губы шевелились, будто он пытался спорить с кем-то невидимым.

Я медленно сел, чувствуя, как от груди и до ключицы разливается странное тепло. Поднял руку — и увидел: на коже, прямо над сердцем, светился тонкий золотой след. Как ожог, но не от огня, а от света.

«Мы ещё встретимся».

Слова звенели в голове, словно отголосок колокола. Я потряс головой, но они не исчезли.

Слабость накатила тяжёлой волной. Я обернулся на друзей — и понял: они тоже были там. Каждый. Пусть я и сражался один, но Ловец коснулся их. Усталость на их лицах, судорожные движения во сне говорили громче любых слов.

Я глубоко вдохнул. В груди всё ещё горел остаток света, но не успокаивающе, а тревожно. Как предупреждение.

Если этот сон был лишь отражение реальности… что будет, когда он вернётся всерьёз?

Я закрыл глаза, но сон не пришёл. В темноте за веками всё ещё дрожала золотая вспышка.

Я сидел, вслушиваясь в их дыхание, пока сон не отступил окончательно. Тяжесть боя ещё давила на плечи, и первое, что сорвалось с губ, когда они начали приходить в себя, было не приветствие.

— Какого чёрта вы уснули?! — мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел.

Ольга дернулась, резко села, её глаза сверкнули вызовом, но в них был и отблеск усталости. — Мы не могли просто смотреть, как ты один идёшь навстречу этой твари. Если ловец лезет в твои сны, значит, в наши тоже пролезет. Хотели… разделить. Чтобы у тебя был шанс.