Вторая волна оказалась плотнее — десяток, с хвостиком. Они мчались по стенам дугами, били порциями, проверяя ища слабину. Я считал в голове: если каждые двадцать секунд — новый хлыст, мы вымотаемся за три минуты. Прорываться вперёд — единственный шанс, но впереди шорох густел. Гнездо.

Чешуя у них проводила тепло: когда Кир попадал языком пламени, когти на миг теряли сцепление — всё, что нам нужно, но не убийство. Слабые места — основание гребня и сустав хвоста; туда клинок входил, словно в мягкую щель. Ещё работал удар под углом в пасть — чешуя «распахивалась».

— Играем от стен! — коротко бросил я, отбивая локтем очередной прыжок. — Ольга, гребни и хвосты! Настя, только толчки, только в прыжок! Кир, жги под лапы — срывай сцепление! Два вдоха — держим, выдох — шаг вперёд!

Рывок дался, но коридор лишь изгибался, уводя нас всё глубже, и шорох превращался в сплошной, болезненный рёв. Мы вошли в гнездо.

Из всех щелей разом хлынула живая лавина. Десятки. Полсотни. Нас прижало: сзади — собственная кровь и усталость, впереди — шевелящаяся стена когтей.

— Кир! Луч вниз, под лапы! — крикнул я.

Он рванул концентратор. Язык пламени ударил в основание стены — отражение от влажного камня, и жар, словно бумеранг, лизнул его же предплечье. Запахло жареной плотью. Кир коротко застонал, кожа на руке вздулась белёсым валиком и тут же налилось багрянцем.

— Сбрось! На два! — рявкнул я. Он стиснул зубы, утопил мощность. Зато перегретый камень стал скользким, и первая линия срывалась вниз, разматывая хвост стаи.

Справа звякнуло — хруст. Ольга, отсекая удар, бросила слишком широкий замах; клинок клином встал в щель стены и треснул пополам. Она не чертыхнулась, только дернула плечом — и металл в её руках перетёк в новый: короче, толще, с усиленным обухом. Потерянная секунда стоила ей кровавой полосы на бедре. Щит — под углом; тварь слетела вбок. Новый клинок вошёл в сустав хвоста другой — и сектор снова был под контролем.

— Держу… держу… — шептала Настя. Её барьеры крошились после двух-трёх касаний, и она лепила новые, меньшие, толще. Пальцы дрожали, на висках выступил холодный пот.

Двое налетели на меня одновременно. Первого я принял корпусом, вдавил в стену плечом и бедром; вторую схватил за гребень, почувствовал, как под пальцами лопнула хрящевая связка, и швырнул в потолок — тёплая слизь брызнула на лицо. В ту же секунду третья проскользнула сбоку и провела когтем по моему плечу — глубокая, тянущаяся к ключице борозда. Мир побелел, рука на миг оглохла от боли.

— Настя! Пятно на мне! — выдохнул я.

Она швырнула узкий, плотный «пластырь» барьера — не лечит, но сдвигает траекторию на сантиметр. Этого хватило, чтобы следующий коготь ушёл по касательной.

Мы дрались, отступая на полшага, чтобы не дать себя смять. Кир короткими вспышками жёг под лапы; Ольга работала «коротышами», срезая гребни; я бросал и добивал. Мы раскрутили воронку, но силы выходили. У Кира тряслась кисть, Ольга уже промокла кровью, Настя бледнела, у неё стекленели глаза. Ещё одна такая волна — и нас сомнут.

Они шли ковром — по стенам, по потолку, вокруг нас. Шипение выло сплошной нитью. Мы стояли спина к спине, в скользких лужах крови и слизи. Барьеры Насти — уже с ладонь. Рука Ольги тяжелела, клинок гуще отдавал в сустав. Кристалл в мешке у Кира гудел неровно, тревожно — перегревался его канал.

Внутри у меня снова что-то лопнуло. Холодная ярость, знакомая до дрожи, поднялась из нутра. Для меня магия — роскошь: одно моё заклинание стоит в десять раз дороже, чем любому другому. Но сейчас было не до цены.

Сожгу себя? Да. Иначе они погибнут. Сейчас.

Я вдохнул — полный, обжигающий — и выпустил тормоза. Боль во вспоротом плече вспыхнула белым светом, тут же отступив, оставив ледяную ясность. Я слышал каждый коготок, чувствовал, как стая «читает» наш рисунок. Мир стал тонким и ломким, как стекло.

Грудь разжалась, кожа ощутила прикосновение тысячи иголок. Я шагнул вперёд и упёрся ногами, будто собираясь раздвинуть стены.

Воздух перед нами сжался. Не ветер и не песнь заклинания — просто сила тела и воли, выведенная наружу, уплотнила пространство. Звук схлопнулся, ушёл в вату. Яростное шипение превратилось в тонкий писк. Первая линия ударилась о невидимую стену и отлетела, когти нашли только гладкую пустоту. Тела смялись, образуя пробку.

— Ко мне! Плотнее! — мой голос хрипел, но это не мешало держать заклинание. — На счёт три — шаг. Раз… два… три!

Мы шагнули вместе, проталкивая перед собой невидимый щит. Волна отхлынула, поплыла назад, как песок под водой. Давление ослабло. Я, сцепив зубы, начал сбрасывать усиление — ступень за ступенью, чтобы не рухнуть. Ноги стали ватными, в висках запилило. Воздух вернулся, мир снова «потяжелел».

Стая захлебнулась. Часть отползла в щели, часть металась, теряя строй. Мы не геройствовали — добили тех, кто остался под ногами. Ольга работала «шилом» в шейные суставы; я прижимал пяткой и вонзал клинок под челюсть; Кир короткими языками прожигал хвосты, чтобы они не цеплялись; Настя поставила узкий горизонтальный барьер в двух ладонях от пола — и подныривать стало негде.

— Вперёд. Сейчас. Быстро, — сказал я, и мы, почти не поднимая глаз, ушли из этого проклятого места.

Через два десятка шагов шорох стих. Мы провалились в небольшое расширение, там, где коридор поворачивал. Тишина здесь была тяжёлой, но честной — без чужого взгляда.

Я снова сорвался. И снова это спасло. Цена росла. Но мы были живы. Пока.

Кир сполз по стене, вытянул обожжённую руку — её мелко трясло. Улыбнулся криво:

— Брат… если ещё раз стену из воздуха сделаешь — предупреди. Я думал, у меня лёгкие назад затекут.

Ольга, перевязывая бедро полосой от плаща, не поднимая глаз, сказала:

— Сработало. Спасибо. — после чего добавила тише — Мы слишком часто ходим по краю.

Настя сидела на корточках, обняв колени. Лицо белое, губы бесцветные, но глаза ясные.

— Я ещё могу, — почти неслышно. — Немного. Скажи — и поставлю.

— Сейчас — перевязки, — сказал я. Голос шершавил, но держался. — Восстанавливаем дыхание. Дальше лучше без рывков, иначе может не обойтись без потерь.

Пока они приходили в себя, я поднял с пола пару белёсых осколков. Ни кость, ни камень — хитин. На поверхности — странные ребристые узоры: то ли природные борозды, то ли чьи-то знаки. Метка колонии? Или предупреждение для тех, кто идёт следом.

Впереди воздух менялся снова. Влажная затхлость уходила, приходил сухой, металлический привкус. Лабиринт переворачивал страницу. А мы, израненные и пустые, должны были эту страницу прочесть.

Воздух снова переменился. После удушающей, влажной вони «Роя» он стал сухим, с резким металлическим привкусом, будто мы шагнули в гигантскую кузницу. Стены выровнялись, засияли глянцем, и каждый наш шаг отзывался в них глухим, одиноким эхом. Тишина давила сильнее любого шума — полная, законченная, словно сам лабиринт затаил дыхание и наблюдал.

Мы шли, едва переставляя ноги. Повязка на моём плече жгла под доспехом, пульсируя в такт шагам. Позади прихрамывала Ольга, её бедро было перетянуто окровавленным лоскутом плаща. Киря держал прижатым к груди обожжённое предплечье, дыхал рваное, со стоном. Настя брела последней — пальцы её дрожали, глаза были пустыми, усталыми. Мы двигались в общем ритме: вдох-вдох — выдох, пауза. Этот такт держал нас на плаву.

Коридор ввинчивался вглубь двумя резкими поворотами, словно нож, входящий в плоть. На стыках плит я заметил почерневшие следы копоти и белёсые скорлупки — расплющенные останки тех самых тварей. Кто-то уже пытался пройти здесь. И, похоже, не преуспел.

Наши огни дрожали, отражаясь от стен, и тени скакали, как живые. И вдруг — тупик. Перед нами встала гладкая, монолитная стена. В центре, на уровне груди, — знак.

Не руна и не герб, а хитроумный узел линий, будто схематичное изображение самого лабиринта. Глубина — с палец, края слегка оплавлены, словно выжжены магией. От камня веяло холодком. Я протянул ладонь ближе — кожа сразу похолодела.

— Или дверца, или пиявка, — пробормотал я.

— Скорее, и то и другое, — отозвалась Ольга, тяжело опираясь на стену.

— Ставлю на пиявку, которая притворяется дверью, — выдавил Киря.

Настя шагнула вперёд. Осторожно коснулась резьбы кончиками пальцев — и тут же отдёрнула, будто обожглась.

— Щиплет… словно ниточку из-под кожи тянут.

В её глазах мелькнуло понимание. Голос стал твёрже:

— Это узел запроса. Он считывает и требует плату — энергию. Чем больше дадим, тем шире откроет.

— Плата в обмен на шанс, — я хмыкнул. — Кровью и огнём уже мало? — Но спорить было бессмысленно. Позади — Рой, впереди — стена. Лабиринт не оставлял выбора.

Мы встали полукругом:

— Касаемся только ладонями. Услышите гул в голове или потемнеет в глазах — отрывайте руку. Настя, если кто-то проваливается — барьером срываешь контакт. Ольга, страхуешь. Киря, держи ритм дыхания.

Они кивнули. Я знал: для меня это дороже. Усиление и магия всегда требовали платы выше, чем у других. Лабиринт почувствует это.

Я первым приложил ладонь к холодному камню. Он был гладким, маслянистым, будто под ним что-то двигалось. Внутри возникло неприятное чувство — из меня тянули невидимые нити. Крючки цеплялись за глубину, сначала снимая усталость, потом — добираясь до силы.

Рядом коснулись стены остальные. Знак ожил: по линиям пробежали тусклые огоньки, весь узор начал пульсировать. Воздух сгустился, тишина стала такой плотной, что капля пота, сорвавшаяся с моего лба, прозвучала как удар.

— Раз-два-три — пауза — раз-два — пауза, — задал я ритм, и знак подстроился под дыхание.

Первым сдался Киря. Он и так был истощен. Парень попробовал пошутить, но слова оборвались, лицо побелело, глаза закатились. Ладонь прилипла к камню.

— Кир! Отрыв! — рявкнул я.

Ольга подхватила его, Настя щёлкнула крошечным барьером, рука отделилась от стены. Кир рухнул без сознания, его дыхание было прерывистым, но он дышал и это радовало.

Ольга держалась, упрямо и жёстко. Энергия из нее тянулась ровным потоком, но кровь уже тонкой струйкой текла из носа.

— Сбавь темп! — велел я. Она чуть отвела ладонь, не отрываясь совсем.

Настя закачалась, глаза помутнели.

— Я… держу… — шепнула она.

— Не спеши! — резко приказал я, и мы перешли на более короткий ритм. Она выстояла, опираясь на плечо Ольги.

А я… чувствовал, как знак тянет из самого нутра. Там, где жил мой дар. Для других единица — для меня сотня. В висках стучало, зубы скрежетали. Я прижал ладонь ещё сильнее, удерживая ритм. Бери. Только откройся.

Знак зазвучал, словно потревоженный улей. Линии вспыхнули ярче, плита задрожала. Пол под ногами содрогнулся.

У Насти поплыл взгляд. Ольга подтолкнула её локоть, ослабив контакт.

Это был предел. Ещё миг — и меня вывернет. И тогда плита «вздохнула».

Свет ушёл вглубь, стена проступила прямоугольным контуром. Хрустнула, брызнула пыль, и бесшумно съехала в сторону. За ней открылся чёрный проход, откуда тянуло прохладой и свежестью.

Сила отпустила. Мы рухнули. Я сполз по стене, Ольга тяжело опустилась рядом, вытерла кровь с лица.

— Красуюсь, — усмехнулась сквозь хрип.

Настя провисла у меня на руках, ледяная, но живая. Киря очнулся рывком, попробовал встать. — Лежи, — я прижал его. — Ты и так отдал всё.

Фляга пошла по кругу. По глотку каждому. Я проверил их по очереди: Ольга приходила в себя, Настя чуть розовела, Киря дрожал, но было заметно, что энергетическая система уцелела. В моей голове ещё звенел отголосок пульсации.

Новый проход манил сухим ветром.

— Пять минут, — сказал я. — Не больше.

Мы подтянули повязки, Насте я дал кусочек засахаренного корня. Кире приказал сидеть, не рыпаться. Ольга смыла кровь — «чтобы не злить лабиринт своим видом», как сама сказала.

Я поднялся первым. Плечо ныло, но повязка держала рану, не давая ей раскрыться. Я посмотрел в темноту.

— Идём. Держим темп. На каждом повороте — пауза.

Мы встали в порядок и шагнули в новый участок. Свет остался позади, сквозняк смолк. Лабиринт не убивал сразу. Он ломал медленно — дыхание, тело, волю. Но пока мы держались друг за друга и считали одно дыхание, он не мог нас сломать.

Мы тащились дальше почти на автомате. Коридор петлял, но наконец выдал нам маленькую нишу — расширение с ровным полом и сухими стенами. Впереди — единственный узкий проход. Я остановился первым и, не советуясь, сказал:

— Всё. Здесь остаёмся.

Возражений не было. Даже Ольга, которая обычно ворчит и требует идти вперёд, молча опустилась на камень и стянула с ноги повязку, проверяя рану. Настя присела рядом, обхватив колени, и я видел, как её пальцы дрожат. Кир, побледневший, но упрямый, всё пытался держать спину прямо, будто хотел доказать, что его ожог — ерунда. Но шаги у него уже сбивались.

Я вернулся к входу и быстро сложил завал: пара каменных глыб, обломки плит, даже собственный щит поставил ребром. Если кто-то сунется — шум поднимется, и мы проснёмся. Не защита, но лучше, чем пустота.

Когда обернулся, все трое уже устроились. Настя расправила плащ и села прямо на него. Ольга, хмурясь, туго перетянула бедро и откинулась к стене. Кир устроился рядом с ней, вытянув руку на коленях, как будто боялся лишний раз пошевелить ожогом.

— Ну вот, — сказал я, усаживаясь напротив. — Геройский отряд в полном составе. Вид у нас, правда, не как у героев, а как у бродяг после драки в подворотне.

Кир хрипло усмехнулся:

— Тогда я точно самый красивый из бродяг.

— Ты самый пахнущий гарью, — парировала Ольга.

Настя не засмеялась, но уголки её губ дрогнули. И этого было достаточно — смеха здесь было меньше, чем воздуха.

Мы договорились держать хотя бы один глаз открытым. Но сил не было даже на разговоры. Я предложил простое: назвать своё имя и сказать хоть пару слов. Не молитва, не клятва — просто чтобы закрепиться в реальности.

— Кирилл, — сказал я первым. — Плечо целое, пока держусь. Мы прошли стену.

— Ольга, — она чуть помедлила. — Нога ноет, но щит жив. Значит, и я жива.

— Кир, — отозвался он, глядя куда-то в темноту. — Рука пахнет, как мясо на костре. Но зато мы взяли кристалл. И не зря же я таскал его весь путь.

— Настя, — почти шёпотом. — Я устала. Но я здесь. С вами.

После этих слов повисла тишина. Но уже не та тяжёлая, давящая, что в зале с иллюзиями, а тишина, похожая на ткань. Укрывающая.

Кир, как всегда, не выдержал первым:

— Если выберемся… я, клянусь, неделю буду спать не просыпаясь. Потом встану и напьюсь. А потом снова спать.

— Тебе хватит и пары глотков, — буркнула Ольга, подтягивая плащ повыше. — Ты и от них вырубаешься.

Я хмыкнул, чувствуя, как спадает напряжение. Эти глупые пикировки стоили больше, чем любые заклинания восстановления.

Я лёг последним, уложив меч рядом. Камень под спиной был холодный, но впервые за долгое время я позволил себе расслабиться. Перед глазами ещё стоял знак, вытягивающий из нас силы. Но рядом слышалось дыхание — тяжёлое, прерывистое, но живое. И это было важнее любой боли.

Сон накрыл резко, будто кто-то задул огонь свечи. Моргнул — и каменный свод над головой растворился. Воздух стал густым, липким, словно его можно черпать ладонями. Я попробовал вдохнуть — и ощутил, как грудь наполняется вязкой смолой.

Пол под ногами — не камень. Тёмная вода, зеркальная, уходящая в бесконечность. В отражении вместо меня — пустота.

Я обернулся — рядом стояли Ольга, Кир и Настя. Но и они выглядели неправильно: расплывчатые силуэты, лица то настоящие, то чужие, как будто кто-то менял маски на ходу.

— Где мы?.. — голос Насти сорвался в шёпот.

Тогда воздух дрогнул. Сначала тихий звон, словно струну задели. Потом — голос, хриплый, многоголосый, идущий со всех сторон:

— Души… свежие… испуганные… как раз для моей сети…