Вновь вдохнул и попробовал другое — поток воздуха. Получилось лучше: лёгкий удар сбил с забора чугунное ведро. Контроль вроде бы был, но я чувствовал, что за каждым движением стоит огромный резерв, который пока только ищет выход. Будто внутри меня притаилась река, и я пытался управлять ею ладонями, а не плотиной.

Час ушёл на то, чтобы привыкнуть к ощущениям. Пот струился по лицу, дыхание стало тяжёлым, мышцы ныли, но внутри разгоралось странное чувство — смесь тревоги и восторга. Я действительно стал сильнее. Слишком быстро, возможно, неестественно, но факт оставался фактом. Справлюсь ли я завтра с этим даром? Или он подведёт, когда будет решаться всё?

Я опустился на поваленное бревно, вытирая лоб. Контроль сырой. Очень сырой. Влад бы наверняка сказал: «Ты строишь дом на глине. Сначала укрепи фундамент». Но времени не было. Экзамен завтра. И лабиринт не будет ждать, пока я научусь.

Мысли сбивались в кучу, и среди них всё чаще мелькало одно лицо — Дарья. Жизнерадостная болтушка, с лёгкой улыбкой и бесконечной энергией. Казалось, что для неё любая мелочь — повод для радости, и рядом с ней сама жизнь воспринималась проще.

Стоило ли идти к ней? Накануне экзамена, когда каждая минута вроде бы на вес золота? Влад наверняка сказал бы, что лучше отдохнуть. Киря, конечно, пошёл бы гулять или в таверну. А я сидел и думал, что завтра могу просто не выйти из лабиринта. И если уйти туда, не увидев её ещё раз — это будет неправильно.

Сомнения крутились, как туман: не отвлекусь ли я, не увязну ли в чужих заботах? Но в груди уже всё решилось. Я поднялся, встряхнул плечами и направился в сторону квартала, где жил барон Милюков.

— Нужно идти, — пробормотал я вслух, — пока есть время.

Когда решение озвучено, оно перестаёт быть тяжёлым. Мир и так слишком часто решает за тебя, когда сражаться, когда отступать. Но в том, к кому заглянуть и кому уделить время, выбор должен быть твоим.

Завтра будет лабиринт. Сегодня — Дарья.

Баронский дом встретил меня спокойствием и какой-то домашней тишиной, не свойственной столице. Я уже собрался попросить слугу передать Дарье, что я хотел бы увидеться, как вдруг сама виновница моих мыслей выскочила в коридор. В руках у неё был свёрток с лентами, и она едва не врезалась в меня.

— Кирилл! — её лицо вспыхнуло улыбкой, будто мы были знакомы не пару дней, а целую вечность. — Я уж думала, вы забыли дорогу в наш дом.

— Я не из тех, кто забывает обещания, — ответил я, слегка склонив голову. — Если вы не слишком заняты, хотел пригласить вас прогуляться.

Дарья всплеснула руками:

— Прогулка? Конечно! Я только ленты эти кому-то из слуг отдам, и всё.

Через пару минут она вернулась уже налегке, и мы вышли на улицу.

С первых шагов было заметно, что Дарья не держит дистанцию, как большинство аристократок. Она шла рядом легко, почти касаясь плечом, и разговаривала без натянутых улыбок и придворных оборотов.

— Знаете, — сказала она, оглядываясь на прохожих, — в столице я до сих пор чувствую себя гостьей. Здесь всё какое-то слишком важное, серьёзное… а я всё думаю, как бы не наломать дров.

— Поверьте, — усмехнулся я, — дров тут наломпли все, и куда больше, чем можно подумать. Только об этом не принято говорить вслух.

Она засмеялась, звонко, искренне. И в этот смех я поймал себя на мысли: рядом с ней у меня исчезает ощущение вечного напряжения, которое поселилось внутри с момента приезда в столицу.

Дарья умела радоваться простым вещам. Синим лентам, которые блестели на солнце, случайному уличному музыканту, корзине с фруктами у торговца. Её живость заразительна, и, пока мы шли, я отметил: рядом с ней даже мрачные каменные дома Петербурга не казались столь угрюмыми.

Я привык, что почти каждая встреча в городе — это чьи-то интриги, намёки, сделки. А здесь всё было удивительно просто. Девушка просто радовалась прогулке, а я… я впервые за долгое время позволил себе тоже радоваться.

Столица в этот день жила особенно шумно. Мы шагали по улицам, и перед глазами то и дело мелькали новые картины: роскошные экипажи с гербами знатных родов, разносчики с корзинами, уличные торговцы, выкрикивающие цены на яблоки, пироги и даже игрушки для детей.

Дарья шла легко, оглядывалась на всё подряд, и её глаза сияли, будто это был первый её настоящий выход в город.

— Посмотрите, Кирилл, какая красота! — она указала на прилавок, где торговец демонстрировал изящные браслеты из серебра. — В Пензе у нас всё куда проще. Здесь же, кажется, каждая вещь будто создана для того, чтобы поражать.

— Столица любит показуху, — заметил я. — Здесь ценится не столько сама вещь, сколько впечатление, которое она производит.

— Тогда мне тут точно будет сложно, — рассмеялась она. — Я ведь человек простой. Мне и ленточки счастье приносят.

Мы проходили мимо ярмарочной площади. Там уже начали устанавливать сцены и шатры. Дарья остановилась, вгляделась в толпу, потом повернулась ко мне:

— А знаете, мне кажется, что такие шумные места нужны не для торговли, а для того, чтобы люди хотя бы на время забыли свои беды.

Я кивнул. Она умела видеть то, мимо чего другие проходили без внимания.

— Вам идёт этот взгляд, — сказал я невольно. — Человек, который умеет радоваться простым вещам, в этом городе редкость.

Она смутилась, отвела глаза, но улыбка всё же осталась.

Дальше Дарья болтала без умолку: о том, как в детстве бегала босиком по лугам, о том, как не любила придворные балы, где всё казалось вычурным и пустым, о том, как иногда мечтает оказаться в месте, где никому не нужно притворяться.

Я слушал её и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время мне просто… легко. Никаких планов, расчётов, скрытых угроз. Только девушка рядом, столица с её красками и жизнь, которой можно было наслаждаться хотя бы миг.

В какой-то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь. Искренне, без привычной маски. И это удивило меня даже больше, чем недавние схватки в разломах.

Мы свернули с шумной площади в переулки поспокойнее. Солнце перекатывалось к крышам, золотя черепицу, и улица будто выдыхала — утренний бродячий театр, крики торговцев и звон бочек растворялись в мягком вечернем гуле.

Дарья шагала рядом, придерживая полы лёгкого плаща.

— Дядюшка надеется, что осенью мне понравится столица, — проговорила она, кивая самой себе. — Он говорит: «Привыкай к людям, к ярмаркам, к важным гостям». А я… я пока только учусь держать спину прямо и не спотыкаться о собственные мысли.

— У вас получается, — сказал я. — Лучше, чем у многих, кто всю жизнь репетировал.

Она улыбнулась, но быстро посерьёзнела:

— А вы… простите, если вопрос нескромный… чего хотите от столицы? От будущего?

Я задумался. Простые ответы на такие вопросы обычно скрывают ложь.

— Поступить в Академию, — начал с очевидного. — Остальное… разобраться со своими делами. Встать на ноги так, чтобы не падать при первом толчке.

— «Разобраться с делами» звучит как «сражаться с тенью», — мягко заметила она. — Вы часто уходите от прямого ответа.

— Привычка, — признался я. — Некоторые дороги легче пройти, если заранее не обещать, куда именно идёшь.

Дарья кивнула, глядя вперёд:

— А я вот… я бы хотела найти место, где меня не будут измерять «правильными» мерками. Где можно быть не самой громкой, не самой ловкой, но полезной. Чтобы к вечеру чувствовать усталость, а не пустоту.

Мы миновали узкий мост через канал. Вода несла в себе отражение облаков и кусочки неба.

— Семья у вас большая? — спросил я, чтобы разрядить внезапную серьёзность.

— Род хороший, но не шумный, — ответила она. — Дядюшка — барон Милюков, вы с ним уже знакомы. Родители… больше деревней жили, чем столицей. Меня сюда привезли «посмотреть мир». — Она хмыкнула. — Мир оказался громче, чем я ожидала.

— Привыкните, — сказал я. — Шум — это только фон. На нём легче различить собственную мелодию.

Дарья обернулась, будто оценивая меня заново:

— Вы говорите так, словно давно её слышите.

Я пожал плечами:

— Скорее — научился не затыкать уши, когда она звучит.

Мы остановились у уличного музыканта — тот выводил на гуслях простую тему, люди бросали монетки, не задерживаясь. Дарья достала из кошелька пару рублёвых, бросила в шляпу и вдруг спросила:

— Вы боитесь провалить экзамен?

— Нет, — сказал я честно. — Боюсь другого: потерять то, ради чего туда иду.

— Что это? — почти прошептала она.

— Себя.

Она задумалась, и в её взгляде вспыхнуло что-то тёплое, участливое.

— Тогда давайте договоримся, — осторожно сказала она. — Если вдруг вам покажется, что вы теряете себя, дайте знать… хотя бы одному человеку. Мне. Это лучше, чем молчать.

— Беру паузу на размышление, — усмехнулся я, но кивнул. — Спасибо.

Мы снова пошли. Небо оттенилось сиренью, в окнах домов зажигались первые огни. Дарья словно собиралась с духом, и я понял — следующий вопрос будет важнее.

— Кирилл… — она остановилась, облокотившись о перила набережной. — Можно теперь — честно? Я расскажу, а вы… как сможете ответите.

— Давайте честно, — сказал я. — На сколько получится.

Она глубоко вдохнула, словно ныряющая:

— Тогда начнём с меня. С того, что я прячу даже от родни.

— Я… универсал, — сказала Дарья негромко, словно признавалась в чём-то постыдном. — Дар к нескольким стихиям сразу. Только он… не развивается. С детства. Как будто замер. Я пробовала заниматься — толку нет.

Она отвела взгляд на огоньки фонарей, что отражались в воде канала, и сжала руки на перилах.

— Родные уверяют, что это редкость, что я особенная, — продолжила она, чуть усмехнувшись. — Но я-то знаю правду: особенная — не значит нужная. Я умею по чуть-чуть всё, но по-настоящему — ничего. Поэтому в Академию меня даже не тянет. Ну что я там буду делать? Слушать насмешки? Сидеть на задних рядах, пока другие растут, а я топчусь на месте? — Она тяжело выдохнула. — Дядя предлагал подать документы, но я отказалась. Сказала: «не в этом году». На самом деле — я просто не верю, что у меня выйдет хоть что-то.

Я молчал, чувствуя, как её слова больно отзываются в собственной памяти. Ещё недавно я сам был таким — никуда не годным. Усиление спасало тело, но душу и разум приходилось вытаскивать из болота собственными руками.

— Вы думаете, что у вас нет будущего, — сказал я наконец. — Что если что-то не вышло в первые годы, то всё — приговор.

Дарья криво усмехнулась:

— Это не мысли, это факты. Я пробовала всё. Учителей, тренировки, артефакты. Результат один: «Дарья, вы милая. Дарья, вы старательная». А дальше — пустота. Универсалы бывают только в сказках полезны. В жизни — лишний балласт.

— Балласт не задаёт вопросов о будущем, — ответил я. — А вы задаёте. Это уже совсем другой уровень.

Она удивлённо посмотрела, словно не ожидала услышать в своих словах что-то кроме жалобы.

— Я тоже когда-то считал себя «ни о чём», — продолжил я. — Сила была только в том, что не сдавался. И знаете что? Иногда даже этого достаточно, чтобы дорога открылась. В Академию вы можете пойти хоть через год. Хоть через два. Но это не значит, что вы бесполезны сейчас.

Дарья вздохнула, откинула со лба прядь волос.

— А вдруг я и через год окажусь той же?

— Тогда и будете решать, куда дальше, — сказал я. — Но не заранее. Не рубите путь до того, как сделали первый шаг.

Она долго молчала, потом вдруг усмехнулась:

— У вас странные метафоры, Кирилл. Но, наверное, справкдливые.

— Я по-другому не умею, — ответил я.

Дарья немного оживилась, хотя в глазах всё ещё пряталась тень.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте договоримся: если я всё-таки решусь, вы… скажете честно, что думаете. Без кружев.

— Договорились, — кивнул я.

Мы пошли дальше по набережной. Город постепенно переходил в вечер: фонари вспыхивали янтарём, пахло свежим хлебом и жареными орехами. Дарья шла чуть ближе, чем раньше, и её голос звучал мягче:

— Спасибо, Кирилл. Не за то, что убедили, — нет. За то, что не рассмеялись.

Я не ответил. Просто шагал рядом, чувствуя, что мир стал немного честнее — и для неё, и для меня.

Я и сам не заметил, как прогулка затянулась. Солнце уже клонится к закату, улицы столицы постепенно заполняются прохладой и мягким светом фонарей, а Дарья всё болтает и смеётся. Она легко перескакивает с темы на тему: то вспоминает, как впервые приехала в Петербург, то возмущается ценами на булочки в одной из лавок, то рассказывает забавный случай из детства. Я слушаю её вполуха, больше наблюдая за выражением лица — слишком она искренне жизнерадостна, будто сама жизнь сквозь неё струится. И в какой-то момент это выражение гаснет.

Резко, без всякого перехода, словно кто-то зажал в ладонях её улыбку. В глазах появляется тень, плечи поникли. Она идёт рядом, но уже не болтает, а глядит вперёд с таким видом, будто её что-то давит изнутри. Я замечаю это мгновенно и невольно напрягаюсь. Слишком резкая перемена, слишком контраст с её недавним смехом.

— Дарья, что случилось? — спрашиваю осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она оборачивается, пытается улыбнуться, но выходит лишь жалкая тень улыбки.

— Всё хорошо… правда… просто… — она делает паузу, будто подбирая слова. — Мне немного нехорошо. Наверное, устала.

Звучит так, словно это пустяк. Но я вижу, как её рука невольно сжимает край платья, как дыхание становится чуть тяжелее. Усталость? Возможно. Но слишком уж внезапно и слишком явно.

Мы идём ещё пару шагов в тишине. Я всматриваюсь в её лицо, в то, как оно бледнеет на глазах, и понимаю — это не просто каприз или усталость. Что-то скрытое, что-то, о чём она не говорит.

В голове мелькают разные мысли: может, болезнь, может, последствия какой-то магии, о которой она не решается рассказать. Или же личная тайна, тяжесть которой вдруг прорвалась наружу. Слова «всё хорошо» звучат слишком привычно и слишком неправдоподобно.

Я ощущаю неприятное чувство бессилия. Обычно в бою всё ясно: есть враг, есть оружие, есть результат. Здесь же я стою перед девушкой, с которой только что смеялся, и не знаю, как помочь.

— Давай я провожу тебя домой, — говорю твёрдо. — Всё-таки не место тебе сейчас по городу шататься.

Дарья хотела возразить, я видел это по её взгляду, но сил не хватило. Она лишь кивнула и пошла рядом, чуть ближе, чем раньше.

Мы свернули с шумной улицы в более тихий квартал. Вечер окончательно окутал город, фонари загорелись один за другим, отбрасывая длинные жёлтые тени. Дарья шла молча, и это молчание было куда красноречивее её недавних слов. Кажется, каждая нота её жизнерадостности, которую она щедро раздавала днём, растворилась в воздухе.

Я старался не расспрашивать — слишком явным было её нежелание говорить. Но взгляд то и дело скользил к ней. В движениях Дарьи появилась скованность: руки прижаты к телу, шаги короче обычного, будто она силой заставляла себя идти вперёд.

— Тебе точно не нужна помощь врача? — не выдержал я.

— Нет, — её голос прозвучал тихо, но уверенно. — Просто… нужно домой.

Мысли роились. Болезнь? Какой-то старый недуг? Или это магия? Универсал, у которого не развивается дар… её признание вдруг зазвучало в голове по-новому. Может быть, её «неразвитость» не просто досадная особенность, а что-то большее, что давит на неё изнутри? Хотя почти все универсалы не развиваются, просто ей об этом никто напрямую не говорит.

Зачем я вообще об этом думаю? — одёрнул я себя. Но вопрос уже поселился в голове. Слишком уж резко она изменилась. Слишком… неправдоподобно.

Мы вышли на улицу с особняками, тут стало заметно тише. Стражники у ворот лениво переговаривались, кидая на меня оценивающие взгляды, но вопросов не задали. Дарья остановилась у высокой ограды с коваными узорами.

— Спасибо, что проводил, — сказала она, и в её голосе снова мелькнула искорка прежнего тепла. — И… извини за это всё.

— Извиняться тебе не за что, — ответил я и поймал себя на том, что говорю слишком серьёзно. — Береги себя.