— А если они правы? — тихо сказал он. — Если мы и правда накличем беду?

Я положил ему руку на плечо.

— Тогда справимся. Мы ведь уже справлялись.

Он не ответил, лишь кивнул, но в его взгляде впервые мелькнула тень сомнения. И эта тень оказалась куда тяжелее, чем любое слово командира.

Я ехал рядом с телегой Кири, стараясь держать лицо спокойным, но мысли крутились одна за другой. Слова караванщика не отпускали.

Ловцы душ.

Я слышал о них краем уха — сказки для учеников Академии, истории, которыми пугали детей в деревнях. Говорили, что они не просто питаются силой живых, а выдирают душу целиком, оставляя от человека пустую оболочку. Тела их жертв будто даже продолжали двигаться какое-то время, но уже без мысли и разума — лишь тени самих себя.

Они ненавидят свет. Любой — солнечный, магический, даже слабое пламя свечи. Потому днём они никогда не появлялись. Но ночь — их стихия. Особенно безлунная.

Я поднял голову. Луна висела тонким серпом, еле цепляясь за облака. Серебро её света выглядело больным, умирающим. Через три дня тьма станет полной. И через три дня мы всё ещё будем в дороге.

Не успеем…

Путь от Москвы до Петербурга даже в караване занимал неделю. На третий день мы окажемся как раз в сердце зоны, где монстры выходили чаще всего. Где даже днём караваны старались держать плотный строй и не отставать.

Я сжал кулаки на поводьях. Вариантов немного: либо мы выдержим, либо… я даже не хотел додумывать.

Мой свет может привлечь их быстрее. Но без света караван лишится защиты против иных тварей. Замкнутый круг.

Я бросил взгляд на Кирю. Он что-то насвистывал себе под нос, проверяя крепления на телеге. Делал вид, что не переживает, но пальцы у него дрожали. Он тоже понимал, чем грозит нам эта дорога.

Ночь тянется дольше, чем день, когда знаешь, что за тьмой к тебе тянутся чьи-то когти.

Ночь застала нас на открытой дороге. Караванщики быстро выстроили телеги в круг, поставили факелы по периметру и развели два больших костра. Жаркое августовское пламя трещало, разгоняя мрак, но тревога не уходила. Она будто просочилась в сам воздух, густой, душный, пропитанный запахом травы и пыли.

Я сидел у огня, но чувствовал, как темнота за пределами круга света давит на меня. Словно там, за стеной из факелов, кто-то уже дышит нам в затылок. Каждое потрескивание сухой ветки, каждый вздох лошадей казался предвестием беды. Люди говорили шёпотом, будто лишнее слово могло привлечь внимание.

Киря устроился рядом, жезл у него лежал на коленях. Он делал вид, что борется со сном, но по глазам было видно — он не сомкнёт их до утра.

— Слушай, — прошептал он, наклоняясь ко мне, — а если они придут… ловцы эти… как их бить?

Я покачал головой.

— Говорят, света они боятся. Но не огня. Чистого света. — Я посмотрел на свои ладони. — Только это и может помочь.

Он замер.

— Но если ты их зазовёшь?..

— Тогда все погибнут, — тихо закончил я за него.

Мы замолчали. Слова висели в воздухе, тяжелее любой тишины.

Караванщик проходил мимо костров, проверяя посты. Его лицо в красных отсветах казалось резким, суровым. Он пару раз останавливался, чтобы поправить факел или сменить сонного стража, и всякий раз его глаза скользили по мне. Будто именно я был причиной того, что ночь давила на всех.

Влажный туман начал подниматься с низин, обволакивая землю, и костры чадили, борясь с липкой сыростью. Воздух стал густым, неподвижным. Даже ветер исчез.

Лошади тревожно били копытами, фыркали, мотали головами. Одна вдруг заржала высоким, пронзительным голосом, и вся толпа зверей тут же зашевелилась, словно почуяла волков. Люди вскочили, схватились за оружие, всматриваясь в темноту за кругом света.

Я поднялся на ноги. Сердце билось слишком громко, и мне казалось, что его стук услышат даже в лесу.

Но ничего не произошло. Тьма оставалась тьмой. Шорохи растворялись в ней, не показывая своих хозяев.

До самого рассвета мы так и сидели, настороженно глядя в ночь. Луна скользнула за облака, и мрак был полным, вязким, как деготь. Но ни один ловец не вышел из темноты.

Когда первые лучи солнца пробили влажный туман, люди облегчённо выдохнули. Смех, ругань, обычные разговоры вернулись, словно ночное напряжение было всего лишь дурным сном.

Только я не улыбался. Я знал: это было лишь предупреждение.

Они рядом. Они ждали. Но пока не пришли.

Но тут раздался крик одного из дозорных:

— Тревога! Нас атакуют!

Я вскочил, хватая клинок. Воздух ещё был тяжёлым от ночного тумана, солнце едва тронуло верхушки деревьев. И в этом бледном рассветном свете мы увидели их.

Сначала — тени, колышущиеся в дымке. Потом — рычание, топот, треск веток. И вскоре из тумана вырвалась стая.

Не один зверь, не пара. Десятки. Волки с лишними костяными наростами на плечах. Кабаны, покрытые коркой тёмного камня. Даже мелкие, но злобные твари вроде криволапых гоблинских шакалов — все вместе, плечо к плечу. Так в природе не бывает. Так бывает только, когда кто-то гонит их.

— Строй! — рявкнул командир каравана, выхватывая саблю. — В кольцо! Быстро!

Люди сработали на удивление слаженно. Телеги сомкнулись плотнее, образуя частокол. Лучники заняли места наверху, копейщики выставили ряды. Несколько магов приготовились, каждый держа в руках концентратор.

Киря рядом со мной дрожал, но глаза его горели. Он уже держал свой жезл, и на его конце пульсировал огненный шар.

— Кирилл… это… это не случайно! Их слишком много!

— Знаю! — процедил я, проверяя кольчугу на груди. — Держись рядом, и смотри, чтобы они не обошли с фланга!

Первая волна ударила в кольцо. Гулкий треск, визг, рёв. Волки метались, кабаны пытались проломить телеги, когти скрежетали о дерево. Стражники кричали, лошади ржали от ужаса.

Я шагнул вперёд и вскинул руку. Чистый сгусток света сорвался с пальцев и ударил в ближайшего волка, прожигая его насквозь. Тварь рухнула, но на её место тут же прыгнули двое других.

Киря взревел и выпустил из жезла поток пламени. Волки завизжали, отпрянули, некоторые рухнули, катаясь по земле. Запах палёной шерсти мгновенно накрыл нас.

Но толпа не останавливалась. Она давила, шла валом, и казалось, что мы стоим против реки, которая решила прорвать плотину.

Командир каравана бился, как одержимый, его сабля свистела, разя направо и налево. Но даже он оборачивался каждые пару мгновений — проверяя, держусь ли я. В его взгляде было то самое подозрение: будто это я привёл сюда беду.

Я ударил ещё раз светом, на этот раз по кабану. Луч прожёг каменную корку, и зверь рухнул, но ударил копытами так, что двое людей едва не вылетели из строя.

Мы отступили на шаг, потом ещё. Слишком много. Слишком плотный поток. Я чувствовал, как силы тают.

И вдруг заметил: они не просто рвались к каравану. Они двигались слаженно. Словно кто-то действительно гнал их, подгонял невидимой плетью.

Кто-то управляет этой стаей.

Я крепче сжал клинок, и в груди вспыхнуло холодное понимание: это не просто утреннее нападение. Это проверка. Чья-то проба пера.

Я вырубил очередного зверя — свет прожёг его насквозь, и туша, дымясь, повалилась под ноги. Но едва я поднял голову, понял — это словно капля в море. Поток тварей не уменьшался, наоборот — становился плотнее. Они валили валом, не думая ни о страхе, ни о боли.

— Это ненормально! — крикнул я, перекрикивая рёв битвы. — Они идут слишком организованно! Их кто-то гонит, понимаете? У них есть пастух! Если его найти...

— Заткнись! — гаркнул командир каравана, смахивая саблей когтистую лапу, что тянулась к его шее. — В строй, щенок! Я тридцать лет караваны водил! Не учи меня, как держать оборону!

Он даже не слушал. Для него я был лишним ртом, сопляком, который вдруг решил умничать.

Я стиснул зубы и рванул обратно в линию. Киря был там, пыхтел, его жезл плевался огнём, а волосы прилипли к потному лбу. Он выглядел так, будто ещё одна атака — и он рухнет.

Я стал рядом.

— Держись, Киря! В строй, как сказал командир!

Мы били и били, а твари всё шли. Свет выжигал дыры в их шкурах, огонь обугливал, стражники с копьями протыкали тела. Но я видел — это не бой, а медленное вымирание. Мы тратили силы, они — жизни, и разница была не в нашу пользу.

— Спина! — выкрикнул кто-то, и мы резко развернулись: из тумана прорывались новые силуэты.

Кольцо каравана дрогнуло. Один из волков с хрустом вгрызся в горло стражнику, и тот рухнул, захлёбываясь кровью. Следом кабан протаранил повозку, и доски разлетелись в щепки.

Я вбросил сгусток света, едва успев спалить зверя, но его туша накрыла ещё одного бойца, пригвоздив к земле.

— Караван! Держаться! — орал командир, но голос его звучал глуше, чем вой и визг.

Я видел его спину, сабля мелькала, как серебряная молния. Но всё сильнее ловил себя на мысли: старый упрямец ведёт нас в яму. Мы стоим насмерть там, где нужно искать корень заразы.

Но я проглотил слова. Бесполезно. Он не услышит. А мы пока слишком слабы, чтобы диктовать условия.

Я отмахнулся от очередного урода — костлявого шакала с двумя пастями — и ощутил, как силы уходят, как грудь горит от нехватки воздуха.

Если так будет ещё час — мы ляжем все.

Я бросил взгляд на Кирю. Его огонь слабел, пламя уже не было столбом, а скорее жалкой вспышкой. Но глаза мальчишки горели, и в них не было страха. Только упрямство.

И это упрямство, черт возьми, держало и меня.

Я уже едва держал клинок. Свет вырывался рывками, как дыхание задыхающегося. Мы держались только за счёт злости и упрямства.

И тут — краем глаза — я заметил.

На опушке, чуть в стороне от хаоса, возвышались тёмные силуэты. Высокие, коренастые, с горящими глазами. Они не кидались в гущу. Они стояли. Наблюдали. И выли, роняя в предрассветные сумерки протяжные, мерзкие звуки.

И каждый их вой отзывался в стае: монстры бросались в атаку, словно по команде.

Я выругался сквозь зубы.

— Чёрт… пастухи.

Сто метров — дальняя дистанция даже для лучшего арбалета. Но выбора у меня не было.

Я выхватил из повозки одну из самых мощных машин — тяжёлый арбалет с усиленной дугой. Зарядил дротик, прижал приклад к плечу, выровнял дыхание.

Только бы попал…

Выстрел. Стрела со свистом ушла в ночь — и прошла мимо, в дерево за спиной твари.

Я рванул рычаг, натянул тетиву снова. Второй болт тоже ушёл в молоко. Руки дрожали, сердце колотилось. Я слышал, как где-то рядом вопят и падают люди, но сосредоточился на цели.

Третий выстрел. Я вложил в него всю злость, всю боль. Болт вспорол воздух и на этот раз вошёл точно в шею тварюге. Голова оборотня взорвалась брызгами тьмы, тело рухнуло в траву.

И будто ножницами перерезало — поток тварей сбился, часть зверья замерла, потеряв ориентир.

— Стреляйте в лес! — заорал я, даже не зная, услышит ли кто.

Но услышали. Один из караванщиков, опытный стрелок с длинным луком, заметил мою цель. Его стрела впилась в другого оборотня. Тот взвыл — и упал.

Стая дёрнулась, бросаясь врассыпную, а затем снова сомкнулась. Но я видел — их уверенность пошатнулась.

Я зарядил ещё раз. Болт, идущий тяжело, но верно, впился в третьего. Голова чудища взорвалась, как спелая тыква.

И всё изменилось.

Оборотни завыли, но уже иначе — в их голосе звучала паника. Остатки стаи растворились в чаще. А с ними ушёл ритм. Монстры, что ещё напирали, потеряли координацию. Они бросались разрозненно, сталкивались друг с другом, и их стало в разы легче добивать.

Через несколько минут поле боя затихло.

Мы стояли, обессиленные, в круге из тел и крови. Лошади дрожали, пена стекала с боков. Люди падали на колени прямо там, где стояли, не в силах даже вытереть мечи.

Командир каравана тяжело опёрся на саблю, переводя дыхание. Его взгляд упал на меня, и я впервые увидел в нём не злость, а что-то вроде уважения. Но слов он не сказал.

Кто-то хлопнул меня по плечу. Киря. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели.

— Ты видел? — хрипло выдохнул он. — Это ведь ты. Ты их сбил!

Я лишь кивнул, чувствуя, как усталость падает камнем на плечи.

О продолжении пути и речи не было. Люди валились с ног. Кого-то перевязывали, кого-то уже накрывали плащами. Командир приказал выставить двойные дозоры и объявил привал.

Предрассветные сумерки снова замолчали. Но теперь — в тишине, где звенела только слабая надежда, что до рассвета новые твари не придут.

Утро встретило нас не пением птиц, а запахом крови и гарью от костров, где сжигали трупы монстров. Небо было серым, тяжелым, как будто сама земля не хотела отпускать этот мрак. Люди двигались медленно, как сонные, кто-то стонал, кто-то перевязывал раны.

Я тоже едва держался на ногах, но в отличие от многих — не от ран, а от усталости. Киря сидел рядом с лошадьми, уставившись в землю, и казался постаревшим на пару лет за одну ночь.

Командир каравана ходил между рядами, проверяя людей, что-то коротко приказывая. Его взгляд пару раз скользнул в мою сторону, но он не остановился.

Только позже, когда я пытался умыться в ведре с холодной водой, он подошёл.

— Ещё одну такую ночь мы можем и не пережить, — сказал караванщик. Голос у него был хриплым, словно натянутый канат вот-вот должен лопнуть.

Я обернулся к нему.

— И что вы предлагаете? Чтобы я покинул караван? — в моём голосе прозвучала сталь. — Так без меня вы бы и эту ночь не выдержали.

Он сузил глаза, скрестив руки на груди.

— А без тебя мы бы и не оказались в таком положении, — отрезал он. — Ты не понял? Всё это — твоя тень. Монстры тянутся к тебе, как мухи на падаль.

Я сжал кулаки, но не ответил сразу. Внутри кипело, но разум удержал язык. В его словах была правда — и горькая, и несправедливая одновременно.

— Значит, — тихо сказал я, глядя прямо в его глаза, — вы хотите, чтобы я сам принял на себя весь удар? Чтобы был приманкой?

Караванщик не отвёл взгляда.

— Я хочу, чтобы мы дошли до Петербурга живыми. Если ради этого придётся выставить тебя вперёд — так и будет. Ты сам сказал, что риск на себя возьмёшь. Так вот и держи слово.

Воздух между нами стал тяжёлым, словно перед грозой. Люди рядом притихли, делая вид, что заняты делом, но уши их были повернуты к нашему разговору.

Я кивнул, чувствуя, как холод входит в грудь вместо гнева.

— Ладно. Я возьму. Но учтите: если свалится беда, я не только её отведу. Я ещё и узнаю, кто именно толкнул караван в пасть чудовищ.

На лице караванщика мелькнула тень сомнения, но он лишь коротко бросил:

— Посмотрим.

Мы разошлись в разные стороны, оставив за собой густую, почти осязаемую тишину.

Я сидел у потухшего костра, перебирая камешки на земле. Костёр разжечь снова не решился — дым и свет сейчас были скорее врагами, чем друзьями. Караван стоял настороженно: кто-то пытался чинить повозки, кто-то дремал, но все прислушивались к лесу. Слишком тихо. Даже птиц не слышно.

Мысли грызли изнутри. Караванщик сказал правду — ещё одну ночь в таком ритме люди не выдержат. Но что делать? Уйти самому — значит оставить Кирю. Втащить всех в бой — верная гибель.

«Стать приманкой самому?» — мелькнула мысль. Представил, как вырываюсь из лагеря, веду тварей за собой, а сам потом как-нибудь выкарабкиваюсь. Но слишком много «если». Даже я не уверен, что вернусь.

Попробовать загодя вычистить тропу? Но как я узнаю, откуда вылезет очередная стая? Эти монстры не ведут себя как зверьё. Словно кто-то гонит их.

Я стиснул зубы. Ни одного решения, которое не обернётся кровью.

Киря подсел рядом, молчал какое-то время, потом выдохнул:

— Ты что-то задумал?

— Хуже, — ответил я, не поднимая глаз. — Ничего не придумал.

Он посмотрел на меня с тревогой. — Так и будем сидеть, ждать, пока снова полезут?

— А что остаётся? — я криво усмехнулся. — Если попытаюсь сделать шаг сам — половина каравана решит, что я их предаю. Если останусь — они будут ждать, когда я стану щитом. Любой выбор ведёт в пропасть.

Киря замолчал. Мы сидели в тишине, пока лес не напомнил о себе далёким треском ветки. Все головы повернулись в ту сторону. Караван напрягся.