— Больше никогда так не пугай меня, слышишь? Никогда! — её голос дрожал. — Я думала, с ума сойду.

Я погладил её по спине, чувствуя себя виноватым. В её объятиях я снова на мгновение стал тем самым малышом, который бегал по этим самым дорожкам.

— Дети взрослеют, матушка, — тихо сказал я. — И порой совершают глупости. Прости.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони, внимательно рассматривая. Её глаза, цвета неба, были полны слез.

— Для меня вы все всегда будете моими маленькими мальчиками, — прошептала она. — И Дмитрий с его важным видом, и Артемий с его книжками, и ты… мой непоседливый, горячий Кирюша. Я не переживу, если с тобой что-то случится.

Её слова были тёплыми, полными любви. Но именно они стали тем последним камешком, что перевесил чашу весов.

Она хотела, чтобы её мальчики оставались мальчиками. В безопасности. В тепле. Под присмотром.

Но я уже не мог быть им. Я видел слишком много. Я знал, что настоящий мир — за стенами усадьбы. Он жесток, ярок и полон такой силы, по сравнению с которой наши родовые заклинания — детские искорки.

Я не мог остаться здесь ради её спокойствия. Это было бы предательством по отношению к тому, что во мне проснулось.

Я мягко освободился из её объятий.

— Всё в порядке, матушка. Я дома. И я… всё обдумал.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением, будто впервые заметив что-то новое в моём взгляде. Что-то твёрдое, чего раньше не было.

— Ладно, ладно, — она смахнула слёзы и поправила мой воротник с материнской заботливостью. — Иди, отдохни. Ты выглядишь уставшим.

Я кивнул и пошёл прочь, к своему флигелю. Её взгляд чувствовался у меня за спиной — тёплый, любящий, но уже не понимающий.

Я вошёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней. Сердце билось ровно и гулко.

Решение было принято. Окончательно и бесповоротно.

Я поступлю в Академию. Я найду способ. С согласия отца или без него.

Мой путь лежал не здесь, на этой ухоженной, чужой земле. Мой путь был там, где рвётся ткань мира. И я был готов пройти по нему до конца.

Следующее утро я встретил с холодной решимостью, заменившей ночную лихорадочную дрожь. Я не просто хотел, а окончательно решил. И это решение жгло меня изнутри куда сильнее любой магии.

Я дождался, когда отец закончит утренний обход поместья и удалится в свой кабинет с чашкой крепкого чая. Я вошёл без стука. Раньше я бы никогда не осмелился. Теперь же это казалось пустяком.

Он сидел за массивным дубовым столом, разбирая бумаги. Он не удивился моему появлению, лишь бросил на меня короткий, оценивающий взгляд поверх очков.

— Говори. Только кратко.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Я хочу поступить в Императорскую академию. В этом году.

Перо в его руке замерло. Он медленно опустил его, снял очки и отложил в сторону. Его взгляд стал тяжёлым и непроницаемым.

— Артемию учиться ещё два года. Его содержание, взносы, материалы — всё это бьёт по казне удела. У меня нет лишних двадцати тысяч имперских в год на ещё одного студента, особенно на того, чья польза… сомнительна.

— Я не прошу у вас денег, батюшка, — твёрдо сказал я. — Я разберусь с оплатой сам.

Отец усмехнулся — коротко, беззвучно, скептически.

— Ты? Разберёшься? Воровством? Или наёмничеством? Не смеши меня. Ты не представляешь, какие суммы нужны.

— Я представляю, — парировал я. — И я найду способ.

Мы смерили друг друга взглядами. В воздухе запахло озоном, будто перед грозой. Он видел не сына, а непокорного вассала. А я видел не отца, а очередное препятствие на своём пути.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Хорошо. Допустим, я даю тебе своё… негласное согласие. Не поддержку, заметь. А просто не возражу против твоей попытки. Но с одним условием.

Я молчал, ожидая подвоха. Он всегда ставил условия.

— До вступительных испытаний осталось три месяца. Если ты не поступишь — по любой причине: не хватит денег, не сдашь экзамен, опоздаешь, передумаешь — ты безропотно соглашаешься на то, что я выберу тебе невесту и ты останешься здесь, управлять дальними угодьями. Ты будешь делать то, что я скажу, когда я скажу. Никаких возражений. Ты становишься винтиком в моей машине. Окончательно и бесповоротно.

Условие было жёстким, почти жестоким. Он ставил на кон всю мою будущую свободу. Но иначе он бы просто сказал «нет». Это был шанс. Единственный.

— Я смогу, — выдохнул я.

— Завтра же отправляйся в путь, — добавил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, захлопывающего капкан. — Если ты и правда настроен серьёзно, тебе нет смысла задерживаться здесь. Время твоё ограничено.

Он снова взял перо, давая понять, что разговор окончен. Я вышел, закрыв за собой дверь.

Три месяца. Двадцать тысяч имперских в год. И смертельный экзамен.

Задача казалась невыполнимой. Но в груди не было страха. Был лишь холодный, стальной фокус.

Я вернулся в свою комнату и стал собирать скудные пожитки. Всё моё состояние — немного медных монет, пара серебряных, подаренных матерью на прошлый день рождения, и трофеи из Разлома: одно уцелевшее ядро и тот самый странный обсидиановый осколок.

Я выкатил ядро на ладонь. Оно было тусклым, но тёплым. Таким, как те, что я поглощал. Но я не стал его тратить. Это был не источник силы. Это был товар.

Продажа ядер или редких артефактов.

Мысль была одновременно очевидной и пугающей. Чтобы добыть их, нужно было лезть в Разломы. Один. Без поддержки, без группы стражи, без карт и отчётов. Рисковать жизнью снова и снова, надеясь, что тебе попадётся что-то ценное, а не очередной голем.

Это был единственный путь. Быстрый. Опасный. Прямой.

Я взглянул в зеркало. Из него на меня смотрел не изнеженный аристократ, а человек с твёрдым взглядом и стиснутыми челюстями. Человек, который уже побывал в аду и вернулся.

Я сунул ядро и осколок в походную сумку, поверх запасной рубахи и сухарей.

Отец думал, что посылает меня на верный провал. Он думал, что я сломаюсь, испугаюсь, не найду денег и вернусь с повинной головой, готовый на всё. Однако привычка сдаваться не в моём характере.

Я вышел из своей комнаты в последний раз. Мне предстоял долгий путь до столицы. И первый шаг — вернуться туда, откуда я только что чудом выбрался. В мир разломов.

Я вышел на задний двор, где уже суетился конюх, оседлывая моего вороного жеребца по кличке Гром. Я не брал карету — она бы только замедлила меня. Скорость и манёвренность были моими главными козырями теперь.

Сумка с жалким скарбом и драгоценными трофеями была уже приторочена к седлу. Я проверял подпруги, когда услышал за спиной сдержанный шёпот:

— Кирилл.

Я обернулся. Мать. Она стояла в тени амбара, кутаясь в тёмный плащ. В руках у неё был длинный, завёрнутый в грубую холстину свёрток. Лицо её было бледным, но решительным.

— Матушка? Что вы здесь делаете?

— Я говорила с отцом, — её голос был тихим, но твёрдым. — Он рассказал о вашей… договорённости.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Гнев? Разочарование? Она пришла отговорить меня.

— Матушка, я…

— Я знаю, — она перебила меня, сделав шаг вперёд. — Я знаю, что не смогу тебя отговорить. В тебе слишком много твоего деда. Слишком много его упрямства. — Она протянула мне свёрток. Он был на удивление тяжёлым. — Поэтому я могу лишь немного помочь. Чтобы ты… чтобы ты вернулся живым.

Я растерянно взял свёрток и развернул холстину. Дыхание перехватило.

Внутри лежали доспехи. Но не те тяжелённые, латные, что висели в арсенале отца. Это был набор странника-искателя приключений.

Легкая, почти невесомая кольчуга из металла странного, тёмно-серого отлива, словно вобравшего в себя лунный свет. Под ней — куртка из прочнейшей, гибкой кожи, отливающей зелёным, как крылья жука. И отдельно — длинный кинжал в ножнах из чёрного дерева. Его клинок, когда я извлёк его на палец ширины, был сделан из того же тёмного металла, что и кольчуга, и на лезвии играли переливы, словно от остро отточенного обсидиана.

Я знал, что это. Дедушкины доспехи. Деда по матери, того самого, что служил в экспедициях в Великие Разломы и чьи истории я заслушивался в детстве.

— Это… это же целое состояние, — прошептал я, ошеломлённый. — Мифрил из Глубин… Шкура зелёного драконида… Клинок, выкованный из сердца звезды… Матушка, я не могу…

— Можешь, — она перебила меня, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Я бы лучше продала это и оплатила твоё обучение, знала бы, что ты будешь в безопасности за стенами Академии. Но я знаю тебя. Ты не согласишься. Ты пойдёшь своей дорогой. Сам. — Она положила руку на кольчугу. Её пальцы слегка дрожали. — Так пусть хотя бы эта дорога будет для тебя чуть безопаснее. Пусть это хоть немного защитит тебя.

Я смотрел на неё, на её напуганное, но полное безумной любви и решимости лицо, и ком подкатил к горлу. Она не пыталась остановить меня упрёками или слезами. Она приняла мой выбор. И поддержала его так, как могла — подарив мне шанс выжить.

Я молча кивнул, не доверяя своему голосу. Я снял свою простую куртку и начал надевать доспехи. Кольчуга лёгкая, как шёлк, идеально села по плечам. Кожаная куртка поверх неё не стесняла движений. Я пристегнул ножны с клинком к поясу. Он лежал у бедра, как будто всегда был его частью.

Я чувствовал себя другим человеком. Не барчуком, играющим в путешественника. А… настоящим. Закалённым. Защищённым.

— Спасибо, матушка, — наконец выдавил я. — Я… я постараюсь быть достойным этого дара.

Она улыбнулась — печально, гордо.

— Ты уже достоин, сынок. Просто… возвращайся. Обещай мне.

— Обещаю, — сказал я, и это было единственное, в чём я мог быть с ней абсолютно честен.

Она кивнула, быстро, чтобы не расплакаться, повернулась и скрылась в тени амбара, словно призрак.

Я остался один. Гром фыркнул, нетерпеливо бряцая уздечкой.

Я в последний раз окинул взглядом родной двор. Дом детства. Тюрьму. Теперь — точку на карте.

Я вскочил в седло, ощущая непривычный вес доспехов на плечах. Не тяжесть. А ответственность.

Я повернул Грома и выехал за ворота, не оглядываясь. Впереди лежала дорога. И первый её этап вёл не на север, к столице. А на восток — туда, где на старых картах были помечены значки малых и средних Разломов, ещё не закрытых баронскими дружинами.

Мне нужны были деньги. И я знал, где их взять.

Гром вынес меня за ворота усадьбы мощным, упругим галопом. Его копыта гулко стучали по утрамбованной земле дороги, унося меня прочь от всего, что было мне знакомо.

И тут я дернул поводья.

Жеребец встал на дыбы, фыркая от неожиданности, но послушался. Я заставил его развернуться. Мне нужно было это. Увидеть. Запомнить.

Поместье Львовых раскинулось в долине, будто игрушечное. Белоснежный главный дом с колоннами, аккуратные флигели для слуг, дымок из кузни, золочёный шпиль домашней часовенки. Всё это утопало в зелени выхоленных садов, огороженных идеальной каменной кладкой. Символ порядка, силы, неколебимой традиции. Дом моих предков.

Всего четыре дня назад я смотрел на него с тоской и злостью, чувствуя себя узником за этими стенами. Теперь же я смотрел на него… как на чужую крепость.

Я видел не дом. Я видел структуру. Иерархию. Моего отца-барона на вершине. Дмитрия — его правую руку и продолжение. Артемия — умного, но далекого стратега. Мою мать — душу этого места, её тихую грусть. И сотни людей — слуг, ремесленников, воинов — все они были винтиками в этом отлаженном механизме.

И моё место в нём было предопределено. Запасной винтик. На крайний случай.

Я больше не злился. Я не чувствовал обиды. Лишь холодную, отстранённую ясность. Этот дом был мне больше не враг. Он был просто… точкой на карте. Местом, где я вырос. Но не местом, где я останусь.

Мой взгляд скользнул по фигурке у ворот. Там стояла она. Мать. Крошечная, одинокая фигурка в тёмном плаще. Она не махала мне. Просто смотрела. Провожала.

Сердце сжалось. Это была единственная нить, что связывала меня с этим местом. Её тихая, безусловная любовь. Её дар, что сейчас грел мои плечи под курткой.

Я поднял руку в прощальном жесте. Не знаю, увидела ли она его.

Потом я в последний раз провел ладонью по гриве Грома, ощущая под пальцами его мощь и тепло.

— Всё, брат. Посмотрели. Пора отправлятьс.

Я больше не обернулся. Повернул его на восток и тронул пятками. Гром рванул вперёд, почуяв свободу и долгую дорогу.

Ветер свистел в ушах, забираясь под отворот куртки и остужая кожу. С каждым ударом копыт по грунтовке усадьба Львовых становилась всё меньше, превращаясь в бледное пятно на фоне зелёных холмов, пока совсем не скрылась из виду.

Впереди лежала бескрайняя, незнакомая дорога. Леса, поля, чужие деревни. А потом — Разломы. Опасность. Возможность.

Я не чувствовал страха. Лишь странную, всепоглощающую лёгкость. Я был свободен. Не от долга или семьи. А от самого себя. От того Кирилла, которым был.

Теперь моя судьба была только в моих руках. И в остроте моего клинка.

Я пришпорил Грома, заставляя его скакать быстрее. Навстречу ветру. Навстречу неизвестности.

Дорога стала моим единственным миром. Узкая, ухабистая лента грунтовки, бегущая меж полей и перелесков. Ритм — вот что управляло теперь всем. Ритм мощных скачков Грома, мерное покачивание в седле, свист ветра в ушах.

Сначала я летел. Сердце колотилось в такт копытам, выбивая тот же дикий, ликующий ритм, что и в груди. Я гнал коня что есть мочи, словно пытался оставить позади не только усадьбу, но и всего себя прежнего. Ветер рвал с губ невольную ухмылку — оскал вольного зверя, впервые вырвавшегося из клетки.

Я был свободен. По-настоящему. Не в тайных вылазках в лес, а в большом, бескрайнем мире. Над головой — не багровый адский свод, а высокое, чистое небо с редкими облаками. Вокруг — не чёрные иглы и липкая грязь, а золотящиеся на солнце поля ржи, изумрудные луга, дубравы, шумящие листвой. Воздух пах пылью, полынью и мёдом. Настоящий. Живой.

Я мчался, и кажется, впервые за всю жизнь дышал полной грудью.

Но час сменился другим, восторг стал притупляться, уступая место реальности дороги. Бешеный галоп сменился резвой рысью, потом — размеренной, рысью. Романтика осталась позади, началась работа.

Я слился с Громом в единое целое, чувствуя каждое движение его мускулов, каждое напряжение. Я уже не просто сидел в седле — я им управлял, перенося вес, помогая ему голосом и лёгким движением повода. Это был танец. Тяжёлый, утомительный, но бесконечно прекрасный танец доверия и взаимопонимания.

Пейзажи менялись, как страницы в книге. Поля сменились густым смешанным лесом, где воздух стал влажным и прохладным, а дорога ушла в тень, став мягкой от хвои. Потом лес отступил, открывая вид на холмистую равнину, уходящую к синей полоске далёких гор.

Свобода… она оказалась не только в скорости и просторе. Она была в тишине. В отсутствии осуждающих взглядов, насмешек, ожиданий. Никто не требовал от меня быть кем-то. Я мог просто быть. Думать свои мысли. Никуда не торопиться. Или мчаться, сломя голову.

Я остановил Грома у ручья, дал ему напиться, сам умыл лицо ледяной водой. А потом сидел на корточках, смотрел, как вода струится меж камней, и чувствовал… лёгкость. Странную, непривычную лёгкость бытия.

Но с ней пришло и другое чувство — ответственности. Полной и абсолютной. Не перед отцом, не перед родом. Перед самим собой. Где ночевать? Чем кормить коня? Куда ехать дальше? Каждый шаг, каждое решение было теперь только на мне.

Я достал из сумки подсохшую краюху хлеба и кусок сыра. Пресная, простая еда показалась мне самым изысканным яством на свете. Я ел, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало облака в багровые и золотые тона. Уже не пугающие, как в Разломе, а прекрасные.