Серо-буро-малиновый отсвет на дальней скале,

и луна подготовлена к вылету – только мигни.

Эта ночь пробуждает Куинджи в последнем скоте –

жаль, что утром вся жизнь его снова нелепей мазни.

Ветви этого августа для расставанья с листвой

не готовы, чем родину напоминают мою.

И совместный их шум над садовой моей головой

так мне внятен, что я голоса земляков узнаю.

Ты земляк мой, каштан, ты землячка моя, мушмула,

и береза, и дуб, и ветла – вы мои земляки.

Вы давали мне тень и не лезли в мои вы дела,

каплю влаги порой вытирая с усталой щеки…

Эта ночь упоительна в черной своей наготе…

Я вот думаю: как бы продлить этот праздник ночной,

сдвинув пресное варево дня – без приправ, на воде, –

отвратительное, словно водка в полуденный зной…

А на дальней скале – новый отсвет, игра, мельтешня.

Это ранний бес ссорится с поздним архангелом мглы.

Но еще далеко, далеко до грядущего дня.

И благая бессонница в гуле незримой пчелы.