Ночью, лёжа без сна, я по привычке мысленно сочиняю свои тексты. Так явилась и позвала к себе эта короткая проза.

«Прощайте, друзья…»

По свидетельству Данзаса, умирающий Пушкин прошептал эти слова, обведя взглядом шкафы своих книг.

Когда в начале 80-х пришлось покидать – навсегда – Россию, ничто так не огорчало меня, как необходимость расстаться с книгами. Домашняя библиотека моя была невелика. Там, между прочим, были Principia Исаака Ньютона в замечательном переводе академика А.Н. Крылова, прекрасно изданный дореволюционный фолиант – памятник моей работы над биографией Ньютона. Был увесистый том Людвига Уланда, подаренный мне двумя сокурсницами к двадцать первому дню рождения, в твёрдом переплёте, с Вурмлингской часовней под Тюбингеном и первой строчкой трогательной баллады: Droben stehet die Kapelle… Был побывавший вместе со мной в Унжлаге заключительный том Собрания сочинений любимого моего Ги де Мопассана в издании славного Конара с предсмертными произведениями, этюдами о Флобере, с «Жизнью пейзажиста», с факсимиле рукописи начатого, но так и не написанного романа «Angelus»: в холодный зимний вечер 1870 года, который запечатлелся в памяти французов под именем Страшной годины, 1’Аппёе terrible, графиня де Бремонталь, беременная молодая жена ушедшего на войну офицера, героиня будущей книги, одна, тоскует, читает стихи Ламартина и греется у пылающего камина. Но как согревали меня в бараке на нарах эти страницы!

Книги приходили по шифрованному адресу лагпункта, я получал их от родителей. Это не запрещалось. Посылка, распакованная, лежала в каптёрке, надзиратель разглядывал французские и немецкие буквы, словно это были китайские иероглифы, и бросал эти богатства на стол.

Изящные издания эпохи грюндерства, приобретённые в ломившихся от военной добычи букинистических магазинах, – прекрасный готический «Фауст», кстати, тоже сидевший со мною в узилище, «Мир как воля и представление» Артура Шопенгауэра в двух томах, творения Новалиса с гравированным портретом лунного юноши в девических локонах, – были, перед тем, как отправиться в эмиграцию, мною препоручены одному американскому студенту из Филадельфии. Гёте, Шопенгауэр и юный барон Гарденберг добрались ко мне неведомыми путями сюда в Германию – вернулись, сами того не ожидая, к себе на родину. Минуя лагерь, возвратился и латинский Гораций. Книги, сказал кто-то, имеют свою судьбу.

…Весной 53-го донеслось до нашего таёжного княжества радостное известие – умер карлик-каннибал. Постепенно стала меняться жизнь. Агнцев отделили от козлищ. 58-я отселилась от уголовников. Конвой вёл небольшую колонну из лагпункта Белый Лух на крайний северный – Поеж. Я месил снег с чемоданом книг на спине, моим единственным имуществом.

Habent suafata libelli. У книг своя судьба. Она повторяет судьбу владельца.

2013