Пряма дороженька, насыпи узкие,

Столбики, стрелки, мосты,

А по бокам-то всё косточки русские…

Дорога – сидение в тесном, не вытянуть ноги, боксе глухого тюремного фургона без окон, – заключительное путешествие по московским улицам. Сколько-то времени едем во тьме и неизвестности, стоп! Оказывается, вокзал, а там эшелон; солдат, приковавший себя щелчком к арестанту в наручниках, подталкивает к такому же глухому и безоконному Столыпину. Кэтому времени поезд, длинный, как срок, который тебе влепили, уже битком набит: народишку-то ведь в нашей России, пропасть – всякому, всех наций и состояний, – и давай, не мешкая, через узкий полутёмный проход мимо решётчатых дверей, за которыми головы, головы – лежат, сидят, съёжились, скорчились, до восемнадцати рыл в купе, и, наконец, состав дёрнулся с места – двинулись. Елем Бог знает куда, всё тайна, всё неизвестность. И вот она сызнова, русская дорога, – многосуточный, тряский, стучащий и громыхающий путь через всю страну в лагерь.