Может быть, это и есть самое удивительное, что демонстрирует нам поздняя осень русской истории: возрождение интеллигенции. Многое, очень многое изменилось. До неузнаваемости перестроилась структура, переменился самый облик русского, ныне советского общества. «Народ» исчез. Этот священный пароль интеллигенции, слово, под которым подразумевалась в первую очередь компактная масса патриархального русского крестьянства и в меньшей степени – бедный городской люд (сохранявший, впрочем, связь с деревней и крестьянскую психологию), плохо подходит к нынешнему населению СССР, где сельские жители составляют меньшинство, а земледельцев в собственном смысле и того меньше. Оно поголовно грамотно, в огромном большинстве своем безрелигиозно и подвергается ежедневному и повсеместному воздействию государственных средств массовой информации (или дезинформации). К этому надо прибавить возросшую роль и активность национальных окраин. Как и прежде, вершину и основание государственной пирамиды образуют русские. Но они составляют лишь около половины населения страны. В целом метаморфоза столь велика, что еще сорок лет назад Георгий Федотов считал возможным говорить о формировании новой нации: он сравнил судьбу русского народа с участью греков IV века, чуть ли не на глазах одного-двух поколений превратившихся в другой этнос – в византийцев. И все-таки!

Я понимаю, что попытка реконструировать социальнопсихологические типы прошлого – или, проще говоря, чтение русской классической литературы – создает опасный соблазн. Соблазн отождествить себя с благородным предком, если не попросту изобрести для себя родословную; соблазн пренебречь историей и просто забыть о том, что с нами стряслось за последние шестьдесят или восемьдесят лет. Но уже само по себе желание заглянуть в потускневшие зеркала истории в надежде увидеть там свое отражение, свидетельствует о восстановлении оборванных связей. Нечего и говорить о том, что нынешняя интеллигенция дышит совсем другим воздухом, чем старая. Выросшая в закрытом обществе, она заметно уступает ей в собственно культурном отношении; даже лучшие ее представители не свободны от некоторого провинциализма. Зато она располагает уникальным опытом жизни в условиях тоталитарного государства и со снисходительной горечью, с умудренностью взрослого взирает на иные игры и увлечения западных интеллектуалов.

Все изменилось, и все повторяется, и сто лет спустя мы напоминаем самим себе старых русских интеллигентов, если не дворян, то разночинцев, московских вечных студентов восьмидесятых годов XIX века, мы переняли их образ жизни, их неряшливость, их неблагополучие и тоску, их любовь к полуночным словопрениям над остывшим чаем. Бог знает, откуда это взялось, ведь столь многие из нас – не русские по крови. Говорят, однажды во Франции небывалый мороз уничтожил виноградники, но была привезена из-за моря и посажена американская лоза и дала такое же вино, как было прежде. Так и новые российские интеллигенты – наследники тех прежних, хотя мороз покалечил всю поросль и топор вырубил ее корни.

Интеллигентов немного, во много раз меньше, чем просто людей, окончивших высшую школу. Но они находят друг друга. Внутренние разногласия дробят их на более или менее обособленные группы, но все они едины в своем презрении к тирании. Беспомощные и уязвимые, как всякий, кому оружием в жизненной борьбе служат мысль и слово, они находят в себе силу противостоять мертвящему окружению и в сущности неистребимы. Это она, все та же или почти та, ничего не забывшая, но и многому научившаяся русская интеллигенция, с ее неповторимым и невозможным ни в какой другой стране духовным складом, неумением существовать в шорах определенной профессии, специальности, ученой или литературной карьеры, с ее особой религиозностью, редко конфессиональной, чаще выступающей в одежде религиозного свободомыслия либо агностицизма, с ее одержимостью историософскими проблемами, которые она причудливо мешает с политикой, с ее неизлечимым дилетантизмом, другое имя которому – универсализм. Именно в этой среде, в немноголюдных, но достаточно многочисленных интеллигентских кружках, сосредоточенных в крупных городах советской империи либо перебравшихся за рубеж (дробление интеллигенции на внутреннюю и эмигрантскую – традиция столь же давняя, как и существование самой интеллигенции), идет невидимая внешнему миру творческая работа, которая может показаться безнадежной и бесперспективной, но которая представляет собой единственную форму духовной жизни, заслуживающую этого названия.

Научилась ли интеллигенция чему-нибудь в самом деле, вырвалась ли она из заколдованного круга изживших себя проблем? Оставим этот вопрос без ответа. Поборники русского национализма почти дословно повторяют ходы мысли православного русского почвенничества столетней давности. Так называемые новые христиане вернулись в церковь, чтобы запереться там от ветра и холода, от жестокого государства, от страшного века концлагерей и ракет. Обличители бездуховного Запада продолжают проповедь Хомякова с опозданием на сто пятьдесят лет, когда и «Запад» уже не тот, и мы не те. С другой стороны, и движение в защиту прав человека, разгромленное еще при Брежневе (сегодня тайная полиция и политическая психиатрия успешно добивают его остатки), поразительно напоминает демократические и освободительные движения интеллигенции прошлого века со всеми их пороками и слабостями. Но сколь бы сильно ни давало себя знать происхождение современной интеллигенции, от одного наследственного недуга она – или во всяком случае ее демократическая и прозападная часть, – по-видимому, исцелилась: от веры в народ. От страстной и слепой веры в то, что народ является бессознательным носителем высшей истины и нравственной красоты, последней инстанцией добра и правды – Мучительный роман интеллигенции с народом окончен. В социальном плане это означает осознание глубоких перемен, совершившихся в обществе, в психологическом – избавление от эротической тяги к народу, от жажды раствориться в темной и безличной народной стихии. Существенная перемена в самосознании интеллигенции или, по крайней мере, ее значительной части состоит в том, что она не чувствует себя более обязанной ни власти, ни народу, не испытывает желания быть чьим-либо слугой, не стремится удобрить собой национальную почву, но начинает – если я не ошибаюсь – ощущать себя истинным субъектом истории. Насколько оправданы такие притязания? Кто придет вослед нынешним, уставшим от бесцельной борьбы, бежавшим за границу или притаившимся по своим углам? Что придумают завтрашние интеллигенты, те, кто сегодня покорно плетутся в школу и пропускают мимо ушей то, что им говорят, кто читает Священное писание русской литературы и вычитывает из него недвусмысленную крамолу? Снова ли вырвется наружу, как пламя из-под земли, революционный терроризм? Удовлетворятся ли образованные люди, как во времена Чехова, практикой малых дел, незаметной, терпеливой культурной работой? Только живя в государстве, где любые проявления солидарности тотчас привлекают внимание вечно неспящего полицейского ока, можно оценить чудо воскресения русской интеллигенции. И если для этой страны остался шанс когда-нибудь занять подобающее ей место в кругу свободных народов, – этот шанс можно связывать только с интеллигенцией.