Существует общественная группа, которая сделала своей профессией истолкование этого замысла. Но прежде чем идентифицировать себя с этой группой, до сего дня не уставшей философствовать о судьбе русского народа, нужно понять, что никакая идентификация с народом для этой группы невозможна. Страна как продолжение личности, – превосходно. В конце концов и официальные изъявления патриотических чувств сводятся к тому же: судьба Отечества – это моя судьба. Следовало бы, однако, ответить на вопрос: с какой же все-таки частью – или органом – гигантского российского организма мы готовы себя отождествить? С каким классом? С каким социальным этажом? С какой национальностью? – ибо в конце концов Россия состоит не только из русских.

Автор этих заметок задал себе такой вопрос лет сорок назад, и ни тогда, ни позже не сумел на него ответить. Думая о классовой структуре общества, о классовом сознании и классовой борьбе, которая, как нас учили, составляет сущность истории, я испытывал стыд и разочарование: никто из моих близких, ни мой отец, ни его друзья, ни наши родственники, не говоря уже обо мне самом, очевидным образом не могли быть отнесены ни к какому классу. Получалось, что мы какие-то отбросы, до которых замечательная теория попросту не нашла нужным снизойти. Неясным было и место на социальной лестнице. Одно можно было сказать о нашей семье, как, впрочем, и о десятках других семей, населявших наш битком набитый жильцами дом в узком и кривом переулке Старой Москвы: место, которое мы занимали в обществе, было определено однажды и навсегда. Было очевидно, что отец мой не имел никаких шансов подняться наверх, но ему не грозила, по-видимому, и опасность скатиться вниз и стать одним из тех людей, которые во множестве ходили от одной двери к другой, прося милостыню, грелись в подъезде возле теплых батарей или изучали содержимое мусорного ящика. Тем не менее вопрос, что называть верхом и низом, был не так прост: по одним показателям мы относились к так называемой чистой публике, по другим – к презренному плебсу. Не будучи «народом», мы, конечно, не принадлежали и к тем, кто поставлен над этим народом. Словом, если в идеальном архитектурном проекте социалистического общества для нас и находилось полуподвальное помещение, то оно было скорее придатком, нарушавшим стройность его форм.

Еще сложней обстояло дело с национальным самоопределением: я выходец из среды, которая носит несколько странное название «пятый пункт». Имеется в виду графа в паспорте. Можно было бы посвятить особое исследование паспорту, этому шедевру административной мысли, назначение которого в СССР отнюдь не сводится к тому, чтобы служить подтверждением, что владелец паспорта есть именно то лицо, за которое он себя выдает. Правильней будет сказать, что роль и значение владельца зависит от того, каким паспортом он владеет. Широко распространенная легенда, будто комбинация букв и цифр, римских и арабских, составляющих паспортный номер, заключает в себе некоторую зашифрованную информацию, которая в свою очередь отсылает к более обширной информации, хранящейся в недрах сыскных учреждений, в таинственной картотеке, где сосредоточены все сведения обо всех гражданах страны, живых и мертвых, – легенда эта, независимо от степени ее правдоподобия, возникла недаром: в ней сокрыта некая фундаментальная истина. Она выражает отношение к паспорту как к священной грамоте, документирующей нерушимый завет гражданина с божеством государства. И нужно сказать, что паспорт, который каждый обязан иметь всегда при себе и предъявлять по первому требованию представителей власти, действительно представляет собой наполовину зашифрованный документ, толкование которого является прерогативой компетентных инстанций.

Существует власть и магия документов. Существует психологический комплекс паспортной неполноценности: к каким только уловкам не прибегает страдающий этим комплексом, дабы увильнуть от встречи с милиционером и необходимости предъявить свой порочный паспорт. Он может не знать, в чем именно состоит эта порочность, в какой графе она упрятана, однако опыт убеждает его, что в его паспорте что-то есть. Неизвестно, чем может грозить ему его неполноценность, ограничится ли страж порядка пристальным взглядом и туманным предупреждением или выставит паспортного калеку в двадцать четыре часа из города; но лучше, чем кто-либо, обладатель такого паспорта постиг смысл одиннадцатой заповеди, которую русский народ прибавил к Декалогу Моисея: «Не попадайся на глаза начальству».

Выйдя из лагеря, я получил книжечку с гербом, на первый взгляд ничем не отличавшуюся от обычного паспорта. Но на третьей страничке, в графе «На основании каких документов выдан паспорт», было написано: «На основании справки №… и Положения о паспортах». Это и был условный знак, пароль, превращавший мою обыкновенную книжечку в то, что еще сто лет назад в народе называлось волчьим билетом.

Выяснилось, что каждый работник милиции, каждая барышня в паспортном столе, где оформляется прописка, взглянув на эту пометку, тотчас понимала, из каких лесов явился предъявитель сего документа. Пометка, отсылавшая к загадочному Положению о паспортах, которое в свою очередь было основано на еще более секретных решениях и инструкциях, влекла за собой цепь последствий, о которых я мог лишь смутно догадываться: власть документов состоит, между прочим, и в том, что пределы ее неизвестны. Но мы отвлеклись.

К числу паспортных шифров принадлежит упомянутый Пятый пункт – графа о национальности. Покойный Брежнев в свое время сделал вклад в сокровищницу марксистско-ленинской теории, сообщив о появлении «новой исторической общности» – советского народа, но едва ли это открытие означало для партийной, военной и административной верхушки что-либо иное, нежели обновленную формулу русского имперского национализма, который прибегает к интернациональным и наднациональным лозунгам всякий раз, когда требуется подавить национальные амбиции окраин. Фраза о новой исторической общности в последние годы не повторяется. И уж тем более не может идти речи о том, чтобы отменить Пятый пункт, – в стране, где, кроме Старшего брата, имеется более ста меньших братьев разного калибра и отнюдь не одинаковой ценности. Однако в обычном словоупотреблении выражение «пятый пункт» имеет более узкое значение. Как шифр, кодирующий особый вид государственной неполноценности, он означает только одну национальность, причем именно ту, которая парадоксальным образом национальностью не признается.

С национальной идентификацией в моей жизни произошло то же, что и с классовой, и с социальной принадлежностью. Я и тут сидел между двух стульев. Согласно официальному учению о нациях (специалистом по этому вопросу был, как известно, сам Сталин), еврейского народа не существует. Евреи – это обломок чего-то, чего давно уже нет, историческое недоразумение, которое до сих пор почему-то не исправлено, хотя с ним давно уже следовало бы покончить: евреям давным-давно полагалось бы ассимилироваться с русским народом; в то же время их ни в коем случае нельзя смешивать с русским народом, нельзя дать им повод замаскироваться. Подобно некоторым другим аномалиям, подобно самой жизни, которая представляет собой досадное исключение из всеобъемлющего и непобедимого Учения, евреи были как бы вынесены за скобки, а в этом состоял, если угодно, философский смысл Пятого пункта.

Практический же, реальный жизненный смысл сводился к совершенно особой идентификации. Странно, не правда ли, что идиотская бюрократия, цель которой во все времена одна и та же – отменить жизнь, – способна подчас ухватить истину, попасть в самое сердце истины. Мистический Пятый пункт, и Положение о паспортах, и, возможно, многое другое, о чем мы можем лишь смутно догадываться, – все было одно к одному. Я принадлежал к особой группе людей и, в сущности, заслуживал совершенно особого паспорта. Вместо всех пунктов и цифр там могло бы стоять только два слова: русский интеллигент.