Беседа журналиста Дмитрия Попова с автором.

Мюнхен, март 2010

Д.П. В 2011 году появлению Вашей книги «Миф Россия» на русском языке исполняется четверть века. Книга была написана вскоре после приезда и вольно или невольно подвела итоги Вашей жизни в России.

Б.Х. Я приехал в Германию в августе 1982 г. как политический эмигрант и был уже немолод, за 50. В Москве участвовал в диссидентском движении главным образом своими писаниями. Переводил разные тексты для Самиздата, был автором и сотрудником основанного А.Воронелем и В.Яхотом машинописного сборника «Евреи в СССР». Под редакцией поэта и эссеиста Ильи Рубина сборник превратился в журнал, довольно толстый, 400–500 страниц, отпечатанных тесным шрифтом на папиросной бумаге. Тираж немалый – до 20 экземпляров. Журнал просуществовал больше пяти лет и был разгромлен. Редакторы один за другим покидали страну. Прокуратура, фактически – филиал Комитета госбезопасности, затеяла судебное дело о нелегальном журнале, последний редактор был арестован, то же ожидало и меня. Я оказался перед выбором: либо арест, либо эмиграция.

Д.П. Чем была для вас Германия в те годы?

Б.Х. Не вовсе чужая страна: я знал язык, вся моя юность прошла под знаком немецкой поэзии, музыки, философии. Все же Германия оставалась для меня некой платоновской идеей, а тут я оказался в реальной стране, о которой имел довольно смутное представление.

Д.П. Ваше сотрудничество с мюнхенским журналом «Меркур» началось в первые же месяцы после приезда в Германию.

Б.Х. Основанный после войны «немецкий журнал европейской мысли» (этот подзаголовок по сей день украшает титульный лист) выходил сравнительно небольшим тиражом, публиковал именитых авторов и пользовался популярностью в академических кругах. Я напечатал там несколько этюдов на российские темы. Первый был посвящен феномену русской интеллигенции. Одно из последующих эссе я озаглавил «Миф Россия». Эти публикации были замечены, ко мне обратилось издательство Dieterich’sche Verlagsbuchhandlung с предложением написать книгу. Это скромное некоммерческое предприятие в Майнце существует со времен Гете. Моя первая в Германии книжка предназначалась, таким образом, для немецкого читателя, понадобилось пояснять кое-что малознакомое этой аудитории, например, кто такие были Радищев, Чаадаев, Хомяков.

Несколько позже «Миф Россия» вышел в Нью-Йорке на русском языке, с подзаголовком «Опыт романтической политологии». Мне хотелось подчеркнуть, что автор не является профессионалом. Обложку книги, коллаж из символов царской и советской власти, создал известный художник и остроумец, ныне покойный Вагрич Бахчанян.

Д.П. Серп и молот на шапке Мономаха – пожалуй, это выглядело провокацией. Идея была Вашей?

Б.Х. Нет. Я не сторонник плакатных решений и предпочел бы что-нибудь не столь однозначное. На обложке немецкого издания изображен пейзаж – старинная деревенская Россия. Ничего против бахчаня-новской обложки я, впрочем, не имел.

Д.П. Как была воспринята книга?

Б.Х. Реакция на русское издание оказалась неожиданно громкой и разительно отличалась от отзывов немецкой прессы. В Германии отнеслись ко мне благосклонно. Для многих немцев открытием, как я заметил, стал один из побочных тезисов книги – о том, что лагерная система в СССР, особенно в послевоенное время, едва ли не в первую очередь преследовала экономические цели: советская экономика не могла обойтись без системы принудительного труда. Большинство привыкло видеть в советских лагерях только инструмент террора и подавления. По-другому откликнулась печать русского Зарубежья. В тогдашней эмиграции тон задавали патриотические силы. Как и могикане Первой волны, они уверяли себя и других, что советская власть есть нечто чужеродное, принципиально нерусское, дело рук инородцев, зараза, занесенная с Запада. Их раздражало утверждение, что советская эпоха – продолжение русской истории, что современная Россия – это Советский Союз и никакой другой реально не существует. Реакция на мою книжку в этих кругах была резко отрицательной, я был объявлен русофобом. Подразумевалось, что еврей и не может быть иным. Особое раздражение, между прочим, вызвала процитированная мною фраза, которую приписывают Хаиму Бялику, одному из великих поэтов века, писавшему по-древнееврейски: покидая страну в 1921 году, он будто бы сказал, отвечая на вопрос, что происходит в России: «Боров перевернулся на другой бок». Решили, что я присоединяюсь к этому шокирующему сравнению.

Напомню Вам, кстати, что Алексею Толстому, чья преданность России не требует доказательств, принадлежит высказывание, пожалуй, еще более живописное: «Широкий русский зад, веками подпиравший Европу, зашатался».

Д.П. Переиздавая книгу четверть века спустя, Вы решили ничего не менять, оставить все в том виде, как это было написано тогда…

Б.Х. Кое-какие мелочи я все-таки подправил, нельзя же в 2010 году говорить: «сегодняшняя Россия», подразумевая СССР. Но, в общем, Вы правы. «Еже писах, писах». О Советском Союзе в книжке говорится в настоящем времени.

Д.П. Что для Вас «Миф Россия» сегодня? Памятник той эпохе или не потерявший своей актуальности диагноз?

Б.Х. Если бы я воспринимал книгу лишь как памятник, то не стал бы ее переиздавать. Однако всерьез ответить на этот вопрос предстоит не мне.

Д.П. Вы как-то рассказывали, что названия Ваших книг рождаются за своего рода пасьянсом: выписывая ключевые слова, Вы в конце концов находите подходящую формулу. Так же обстояло дело и в тот раз?

Б.Х. Нет. Как я уже сказал, «Mythos RuBland» – заголовок одной из моих статей в «Меркуре». Надо сказать, что для русского уха это словосочетание звучало непривычно. Проще было бы сказать: «Миф о России» или, сохранив именительный падеж, поставить второе слово в кавычки, как будто это название мифа. Я имел в виду другое, то, чем была в моём сознании Россия: огромное сказание. Страна-эпос, страна-миф, где историческое время преобразилось в мифическое. Мне хотелось дать почувствовать, что я не политолог, не историк и не публицист, но всего лишь писатель.

Д.П. Недаром вы поминаете град Китеж…

Б.Х. Легенда о невидимом граде Китеже, упомянутая в «Китежском летописце» XVHI века, – сюжет оперы Римского-Корсакова, – обладает гипнотическим обаянием; для меня же она всегда играла особую роль. Унжлаг (Унженский исправительно-трудовой лагерь, ИТЛ «АЛ»), в котором я провел годы юности, был расположен в тех краях, где некогда скрывались старообрядцы, и занимал территорию, сопоставимую с небольшим европейским государством. Глухая, болотная, таёжная Русь, Северо-восток европейской части страны. Лагерь представлял собой сеть обособленных лагпунктов – как сыпь на теле – и насчитывал, по некоторым сведениям, 70 тысяч заключенных. Основной профиль – лесоповал. Лагерь вгрызался в тайгу, оставляя за собой обширные выжженные пустоши. Пример экстенсивной советской экономики. Сравнительно недалеко от наших мест находилось легендарное озеро Светлояр. На его берегах стоял Китеж. Блуждая в поисках поживы, татары добрались до озера, но никакого города не нашли: чудесным образом Китеж опустился в воды Светлояра. В тихую погоду можно услышать доносящийся со дна колокольный звон, различить в воде золотые маковки церквей… У меня есть повесть «Светлояр», где волшебное озеро становится символом побега, спасения из бесчеловечного мира. Вообще же Китеж кажется мне одним из главных национальных мифов – тех, что должны были дарить русскому человеку надежду и утешение в самые трагические времена.

Д.П. Вот уже почти тридцать лет Вы живете в Мюнхене. И всё же до сих пор ваши основные вещи посвящены России, а не Германии.

Б.Х. Это не должно удивлять. Память детства и юности всегда была едва ли не главным источником творчества – примеров сколько угодно и в русской, и в иностранной литературе. Воспоминания ценнее непосредственных впечатлений, которые могут быть материалом публицистики, но не литературы. Писательство кормится памятью и фантазией. Даже если бы я остался на родине, что трудно себе представить, – я бы там давно уже протянул ноги, – мне и в России легче было бы писать не о том, что происходит за окнами, а о прошлом. И ещё одно: сочинять художественную прозу можно лишь о стране, где ты вырос. Её можно измыслить, придумать заново. Но опорой будет реальное знание. Нужно видеть микроструктуру жизни, разбираться в нюансах, понимать не только то, о чем говорят, но и то, о чем умалчивают. Я до мельчайших подробностей помню свое детство и все дальнейшее. Лишь обладая точным знанием, можно свободно распоряжаться этим писательским сырьём, позволить себе фантазировать. Конечно, я привык жить в Германии, привык к западному образу жизни. Подчас мне начинает казаться, что я лучше понимаю людей этой страны, чем нынешних россиян. И все-таки не могу сказать, что вполне натурализовался. Я остался тем, кем был.

Д.П. В предисловии к первому изданию автор говорит, что не вернется в Россию.

Б.Х. Вы ожидали другого? Уезжая, я знал: навсегда. Уже потому, что, рискни я вернуться, меня немедленно бы арестовали. Чувство, владевшее мной перед отъездом, было таково, что не только жить, – дышать в этой стране невозможно, и надо бежать: куда угодно, лишь бы вон. Власти, должностные лица, конкретные исполнители делали всё возможное, чтобы отбить у отъезжающих последние сожаления о покинутом доме. И даже когда наступили новые времена, когда открылись границы и многие стали ездить в Россию, я долгое время не мог решиться. Я уже об этом писал: я отравленный человек. Моё пухлое «дело» с грифом ХВ, «хранить вечно», по сей день ждёт своего часа в архивах славного ведомства. Лишь после того, как я стал гражданином Федеративной республики, за которого, случись что-нибудь, всегда заступится немецкий консул, я отважился совершить своё первое паломничество – через одиннадцать лет после бегства.

Д.П. Помните ли Вы впечатления от первого визита?

Б.Х. Отчасти я их описал. В аэропорту повсюду стояли вооружённые солдаты с расстегнутыми гимнастерками, под которыми виднелись полосатые тельняшки. Вы знаете, что тельняшка в России – форменная одежда блатарей. Стоя в очереди перед паспортным контролем, я слышал новый русский язык, смесь матерной ругани с модными американизмами. Было ощущение, что, хоть и понимаешь слова по отдельности, но о чем идёт речь, непонятно. В окошечке за стеклом сидела дама в погонах, с недобрыми лицом, и когда она изучала мой иностранный паспорт и визу, переводила вгляд с фотографию на мою оробелую физиономию, то казалось, что сейчас контролёрша поднимет телефонную трубку, скажет два слова, появится милиционер и сунет твой паспорт в нагрудный карман. И ты услышишь знакомое: «Пройдёмте!»

Д.П. А я помню, что когда Вы в тот раз вернулись из России, впечатления были не столь мрачными. «Это великий город!» – сказали вы…

Б.Х. Москва, конечно же, великий город. Слово «великий» многозначно. Москва 1993 года поражала масштабами нищеты и упадка. У меня до сих пор перед глазами глубокие колеи на уличном асфальте. С тех пор столица преобразилась. Последние два раза я приезжал в 2009 г. в связи с присуждением литературных премий. Я всегда думал, что для того, чтобы о нас вспомнили, – если вообще вспомнят, – нужно умереть. Оказалось, что это не совсем так. Что касается новой Москвы, там нет больше бросающейся в глаза нищеты, нет голода и разрухи. Перемены огромны. Но я слишком от многого отвык. Чудовищная теснота, сверхконцентрация выхлопных газов, наконец, какая-то общая варваризация населения. Похоже, что город стал попросту непригоден для жизни.

Д.П. Это город вашего детства.

Б.Х. Его больше нет. Я родился в Ленинграде, но с двухлетнего возраста жил в Москве у Красных Ворот. Я отлично помню цвета и запахи моей Москвы, наш тихий – в сравнении с тем, что делается сейчас, – переулок, помню двор, нищих, рывшихся в мусорном ящике, гадалок, точильщиков, музыкантов, которым бросали из окон завернутые в бумажку пятаки. К весне во дворе, который сейчас кажется таким тесным, накапливалась гора снега, рабочие топили дровами агрегат, называемый снеготаялкой, и грязные, сверкающие на солнце ручьи бежали из подворотни на улицу. В магазине хозяйки покупали 150 грамм чайной колбасы, 100 грамм масла – из экономии, но и оттого, что не существовало домашних холодильников. В тесной коммунальной кухне женщины стирали в корытах бельё, стояли возле керосинок. Мой сын однажды спросил меня, что такое примус. Эту Москву я описывал в своих произведениях не раз, она погрузилась в пучину прошлого.

Д.П. Вы описывали град Китеж.

Б.Х. пожимает плечами.