Денис Сидоренко обожал аукционы. Не только официальные, но и вымышленные, которые устраивал в своей голове. Ему нравилась игра по ставкам на повышение. Она обнуляла понятие «совесть», которое он недолюбливал. Первые эмоции от аукциона Денис испытал еще в школе, когда отнес на Тишинскую барахолку латунную статуэтку в виде лежащей на постаменте полуголой женщины со спадающей с бедер материей. Эту фигурку, величиной с буханку хлеба, сдавал в пункт приема цветмета его одноклассник. Денис принес в этот же пункт кусок провода и, увидев добычу товарища, укравшего нимфу со стола отца, предложил ему гораздо большую сумму, чем приемщики. Природное чутье Сидоренко будто ставило на вещи (или впоследствии сделки) электронный маячок с горящей ценой. Поэтому слово «продешевил» никогда не фигурировало в мыслях молодого предпринимателя. На барахолке, растянувшейся между «Белорусской» и «Маяковской», Денис за небольшую мзду прибился к столику одного продавца и поставил на статуэтку немалую цену – 5 рублей. Через десять минут к нему подошел лысый мужчина средних лет с пухлыми влажными губами и начал доставать деньги из кошелька. Пока он это делал, обнаженную нимфу взял в руки еще один мужик – высокий, с орлиным носом и густой шевелюрой.

– Даю пять пятьдесят, – сказал он Денису, оттирая первого покупателя.

– Шесть! – спохватился влажногубый и вырвал из лапищ волосатого латунную женщину.

– Минуточку, – не уступал длинный. – Семь рублей. И нимфа моя.

– Ну уже нет, – капал слюной лысый, – я первый начал ее покупать. Молодой человек, имейте совесть, скажите этому жердяю, что отдаете товар мне.

Денис смотрел на схватку двух совершенно разных по типажу людей и млел от удовольствия.

– Ничего личного, – ухмылялся он, – возьмет тот, кто предложит большую сумму.

В результате незатейливого аукциона цена полуголой женщины возросла до девяти рублей, а соперники вцепились друг в друга лапищами. Лысый сжимал в кулаках шевелюру длинного, а длинный скреб желтыми ногтями по черепу лысого. Денис, испытывающий кайф, близкий к оргазму, наблюдал за происходящим и потирал потные руки. В итоге в заварушку вмешалась немолодая женщина, похожая формами на саму нимфу, и купила статуэтку за пятнадцать рублей.

– Вы – лихоимец, молодой человек, стяжатель и корыстолюбец, – кричал влажногубый. – Как вам не стыдно?

Но Денису не было стыдно. Правила аукциона придумали задолго до его рождения. Ему лишь понадобилось немного терпения и наблюдательности. Он наслаждался своей властью – кукловода, дергающего за ниточки безвольных марионеток, и впредь решил играть в жизни именно эту роль.

Пока все получалось. Этюд Васнецова выставлялся на торги «Кристис» 25 января 2025 года. К этому времени на онлайн-платформе аукционного дома в качестве потенциального покупателя зарегистрировался некто Никита Анберг, израильский предприниматель. На иностранные счета Анберга, проверенного годами агента, Денис перечислил два с половиной миллиона долларов – столько Сидоренко в итоге содрал с Антона Андреевича, обещая ему в случае чего вернуть «сдачу». Барбакин, сняв все деньги со своих счетов, продав по ходу лишние машины и брошенную дачу в Саратове (давно хотел избавиться от ненужной недвижимости), а главное – набрав кредитов, ходил белее савана. Даже пациенты – сплошь шизоиды и параноики – заметили, что психиатру самому нужна помощь. Настолько по-крупному Антон Андреевич никогда не играл. Порой он даже подумывал, а не легче было бы расстаться с заповедной дачей, но, посоветовавшись с женой, решил стоять до победного конца. Каждое зимнее утро Барбакин разглядывал себя в зеркале: седые, уложенные назад волосы, ухоженная кожа, крупный нос, держащий на себе непомерно дорогие очки – все вроде бы неплохо. Все внушает доверие, а это самое главное для человека его профессии. Но вот то, что скрывалось за линзами очков, вызывало у Антона Андреевича тревогу. А за ними прятались измученные бессонницей, голубовато-водянистые, бегающие, трусливые глаза. Никогда в жизни они не выглядели так по-кроличьи беспомощно. Барбакин даже заказал еще одну оправу с затемненными стеклами, чтобы обмануть пациентов и самого себя.

– Мариша, случись что не так, мы останемся нищими, – плакал он по вечерам на коленях жены. – Сумма моих кредитов равна стоимости нашей квартиры. И никакого жирка, никакого запасного парашюта, никаких подушек безопасности для детей. Не сошел ли я с ума? А вдруг этих денег не хватит, чтобы выиграть аукцион? А вдруг Честных не захочет принять в дар эту картину? И что? Мы будем на улице, возле помойки прикрывать причинные места каким-то этюдом Васнецова? Сорок на шестьдесят сантиметров?

– Не нагнетай, Антоша, – гладила его по волосам супруга. – В конце концов, если эта картина не достанется нам, мы сэкономим деньги, но потеряем лосиный дом. А если достанется, но Честных не захочет ее забрать, мы продадим картину и вновь вернем свои деньги. Да, опять потеряем дом. Но, в конце концов, значит, так тому и быть. Главное – мы вместе. Вспомни нашу молодость! Вспомни студенчество, первый мед[20], пирожки за десять копеек, рваные сандалии! Сколько мы пережили! Переживем и это.

Он глубже тонул в домашнем платье на ее коленях, напитывая шелк слезами, и постепенно тяжелая каменная плита, давящая сердце, сползала, дыхание выравнивалось, мозг прояснялся. Барбакин успокаивался и понимал, что главный в жизни аукцион – свою бесценную жену – он уже давно выиграл.

* * *

С конца лета, почти за полгода до начала аукциона, Денис стал бывать в доме Виктора Честных все чаще. Они много выпивали (водочку-селедочку), много общались, Денис открыл чиновнику свою истинную должность, признался, что работает юристом в московской мэрии. Как будто случайно, невзначай, помог Честных выкрутиться из нескольких сложных ситуаций, касаемых как службы в департаменте, так и личных дел: внуку Виктора Ивановича шили уголовное дело за якобы изнасилование несовершеннолетней, а парень, как выяснилось, просто находился в соседней комнате. Денис все уладил, да еще и уговорил Честных взять негласную опеку над дурехой и пристроить ее после школы в хороший институт с последующей работой в администрации области.

– Дружище, прямо камень с души, – обнимал Дениса во время очередной попойки Честных. – Вот просто Бог мне тебя послал. Как я могу отблагодарить?

– Ты че, Виктор Иваныч, мы ж друзья? Друзья! Никаких благодарностей. Тепло твоего дома – вот все, что мне надо!

Наступая на горло собственной песне, Денис раз десять съездил с Честных на рыбалку. Радостно улыбаясь и уверяя чиновника, что с детства обожал с отцом ловить рыбу, поднимался в четыре утра и, матеря все вокруг, ехал на своей «Тойоте» (уже новой, последней модели) на какую-то засранную речку, где изображал рядом с чиновником полную безмятежность. Подарил Честных самые навороченные спиннинги, стоимостью с моторную лодку, и сидел без движения на рассвете, ожидая, когда на поверхности воды пойдут вожделенные круги. При всей ненависти к ранним подъемам и к рыбалке как таковой, Денису попадалось на крючок гораздо больше добычи, чем заядлому рыбаку Честных. Виктор Иванович кряхтел и называл нового друга «фартовым». «Не без этого», – думал про себя Сидоренко и не мог дождаться развязки истории, ради которой он шел на такие жертвы.

Слава богу, осенью наступили ранние холода, и от рыбалки «пришлось» отказаться, заменив ее катанием на квадроцикле по дорогам в местных лесах. Рулил, конечно же, Честных, а Денис трясся за спиной, отбивая привыкшую к комфортной «Тойоте» задницу. Сидоренко ненавидел и это дебильное занятие, но не мог отказать Честных, который приглашал «погонять» каждые выходные.

* * *

– Если бы вы знали, Антон Андреевич, как я рву жопу, чтобы спасти ваш чертов заповедный дом, вы бы не сидели при мне с такой кислой рожей, – говорил Денис психиатру во время очередной встречи. – Мы с вашим Честных разве что не живем вместе, а так уже целуемся, как родные, при встрече. Вот как я работаю! Потому что ставки высоки! Ставки слишком высоки!

Кстати о ставках. В случае покупки картины и удачного дарения ее чиновнику, Денису Сидоренко полагалось ни много ни мало – тридцать процентов от стоимости Васнецова. Ради этого куша стоило поудить гребаную рыбу и потелепаться на заднем сиденье долбаного квадроцикла в качестве бесполезного балласта.

* * *

25 января ровно в полдень Денис закрылся в своем кабинете с видом на Тверскую и Столешников переулок. Раньше он часто шарил здесь по бутикам, покупая после работы жене и дочке что-нибудь эдакое – дорогую сумочку, платочек, часики, подвесочку на шею. Ирина относилась к подобным штучкам спокойно, без придыхания, и потому, когда большинство брендов позакрывали свои магазины, не очень-то расстроилась. А вот Поленька любила папины подарки и, пользуясь равнодушием матери к моде, утаскивала в свой гардероб и сумочку Шанель, и курточку Брунелло Кучинелли (обе носили сорок четвертый размер), и бриллиантовые капельки, дрожащие на золотой цепочке. Денис готовился баловать дочку до самой старости. Такую красоту, высвеченную не пойми какими генами, нужно было обрамлять в достойную оправу. Для этого требовались деньги. Требовались рисковые сделки. Тем более Полин жених, Жора Суханов, хоть и имел хваткого деда, но сам зарабатывал не столь много, чтобы украшать Поленьку, как она того заслуживает. Все эти мысли фоном шли в мозгу Дениса, пока он напряженно всматривался в окно и ждал звонка от Никиты Анберга. По лондонскому времени сейчас было десять утра, и на «Кристис» начались судьбоносные офлайн-торги по живописи девятнадцатого века, где Никита присутствовал лично. Он обещал информировать Сидоренко каждые четверть часа и, как блестящий исполнитель, позвонил ровно в 12:15 по Москве. Под оживленный гул английской речи голос Никиты звучал сдавленно и скрипуче.

– Шеф, пока разыгрывают полотно какого-то голландца, – доложил он Денису.

– Давай, дружище, держи руку на пульсе. Судя по информации на их сайте, Васнецов будет одним из самых крупных лотов и, скорее всего, появится во второй половине торгов. Эстимейт[21] от пятисот тысяч до полутора миллионов баксов. В фунтах меньше. Мы, как ты помнишь, торгуемся до двух лямов.

Никита сбросил звонок, а Денис продолжал смотреть в окно, куря одну сигарету за другой. Он попросил секретаршу не беспокоить ни по каким вопросам, только каждые полчаса приносить крепко заваренный кофе. В итоге на его подоконнике выстроились шесть пустых чашек из-под американо, а пепельница уже не вмещала окурки. Прошло четыре часа. Никита звонил, как робот, сообщая, что сейчас продается французский натюрморт, или немецкий пейзаж, или портрет какого-то итальянца. Денис представил, как парень в черном костюме и белой рубашке с интеллигентным, но волевым лицом (Никита был агентом безупречной внешности) обливается потом, вытирает платком лоб и до боли сжимает пальцами колени. Слава богу, прошли времена ковида, когда почти все аукционы в «Кристис» и «Сотбис» проводились онлайн. Вот где была путаница! Дельцы, уверенные, что выиграли торги, обнаруживали своих конкурентов, долей секунды позже поднявших ставку. А сколько сбоев в системе, сколько истерик, сколько судов! К счастью, этот аукцион проводился по старинке, на одной главной площадке, с табличками и ударом молотка. Под кадыком у Дениса вспухла синяя извилистая вена, он повесил на спинку кресла галстук и расстегнул рубашку чуть ли не до живота. В очередной раз тихо постучалась секретарша с седьмой чашкой американо.

– Люся, налей молока, у меня уже изжога, – попросил бордовый, как свекла, Сидоренко.

– Да у вас давление шарашит, Денис Михайлович, – заблеяла она. – Так и до инсульта недалеко. Может, «Скорую»?

– Ни в коем случае. Пошла вон, – грубо осек ее шеф.

Люся покорно скрылась за дверью, Денис хлебнул из чашки и от неожиданного, не по графику звонка внезапно пролил кофе на себя.

– Шеф, Васнецов! – заклокотал в срывающейся связи Никита. – Ну ё-моё, такая хрень, я-то думал! Девица, недорисованная по краям. Потускневшая, в трещинах вся…

– Не пропусти, дурак, – только и прохрипел Денис.

Он рухнул в кресло, скинул ботинки и водрузил вспотевшие ноги в синих носках на дубовую столешницу. Виски, будто обручем, сдавило невыносимой болью, на грудь лег булыжник, мешающий сделать вдох. Волосы, мокрые, разметавшиеся, прилипли ко лбу, красный нос блестел, перед глазами плыли черные круги.

«Кажется, щас сдохну, – мелькнуло в голове у Дениса. – Ирка с Поленькой будут рыдать у меня на похоронах. А оно того стоило?»

Он не помнил, сколько времени просидел в такой позе. Приходила Люся, совала ему под язык таблетку от давления, капала корвалол на кусочек сахара, вливала в рот воды. Он не противодействовал. Телефон лежал на столе экраном вниз. На карниз за окном капала мутная жижа – январи уже пошли не те, плюс три на градуснике, хлюпающий снег под ногами. Вот бы вернуться в детство – поваляться в сугробах, облизать снежинки с варежки, прилипнуть языком к полозьям санок… Нет, на хрен детство, нищета и вечно убитая горем мать. Поди, лучше сидеть в красивейшем здании мэрии восемнадцатого века, в самом центре Москвы, управлять людьми и знать, что вечером тебя дома ждут жена и дочь. Любушки, кровинушки, красавицы. Денис прикрыл глаза и почувствовал, что хочет лишь одного – еще раз увидеть родные лица, еще раз побаловать их подарками, еще раз расцеловать нежные щечки. Он попытался глубоко вдохнуть и прокашляться. С третьей попытки удалось. Боль в висках начала растворяться, булыжник опустился на уровень желудка, передав эстафету паяльнику, выжигающему место будущей язвы. Видимо, начала действовать Люсина таблетка.

«Да пошло все к черту! – подумал Сидоренко. – Ну просрем мы картину, ну и что? Ну останется этот псих без дачи, а я без гонорара. Всего-то-навсего! Главное – вернуться домой живым. Сколько еще будет этих аукционов!»

Ему окончательно полегчало, осталось только выдернуть из розетки паяльник, что орудовал в желудке. Денис залпом выпил чашечку молока, принесенную заботливой Люсей, и опустил ноги в ботинки. Внезапно (как же внезапно, если спустя пять часов!) телефон запрыгал по полированному дереву стола и разразился бестолковой мелодией BTS, что год назад поставила ему Поленька. Только сейчас Денис осознал, насколько не вяжется эта попса с его чиновничьим обликом. «Надо сменить на Моцарта», – решил Сидоренко. Телефон орал, казалось, на всю мэрию, прорывался сквозь приоткрытое окно на Тверскую, долетал до звездных шпилей Кремля. Денис медленно протянул к нему руку, подержал несколько секунд в ладони и неохотно приложил к уху.

– Твою ж мать, шеф, ты че не берешь трубку??? – Солидный Никита на аватарке – в костюме и галстуке – в реальности матерился как конченый прапор. – Васнецов наш! Слышь! Да скажи хоть слово! Наша картинка! Наша!

– Почем? – только и смог вымолвить Сидоренко.

– Лям восемьсот, – орал по-русски Анберг, перекрикивая английскую речь. – С пятисот тыщ начали. Переплюнули эстимейт!

– Ну это было предсказуемо, – спокойно ответил Денис, будто еще пять минут назад не прощался с жизнью. – Еще не забудь про комиссию «Кристис» – тыщ четыреста баксов точно будет. Слава богу, не надо платить проценты автору, ибо он помер сто лет назад.

На том конце трубки раздалось обиженное сопение.

– Вы, кажется, недовольны, шеф? – пробубнил Анберг. – У меня, если че, аж трусы вспотели.

– Никита – ты гигант! – рассмеялся наконец Сидоренко. – Получишь свое, как вернешься в Россию. Нисколько в тебе не сомневался. Спасибо, дружище!

В кабинет заглянула взволнованная Люся с раздобытым где-то тонометром и пилюлями в дрожащей ладони. Денис сграбастал ее в объятия, поднял на руки и закружил по кабинету. Люся от неожиданности потеряла очки и подслеповато-влюбленно смотрела на шефа.

– Плюс двадцать процентов тебе к зарплате! – заявил счастливый Сидоренко и расцеловал ее в обе щеки. – Умница, спасла начальника от смерти!

– Д-денис М-михайлович, д-давайте давление померяем, – не унималась Люся и, усадив шефа в кресло, натянула манжету тонометра выше локтя поверх рубашки. – Д-двести на сто десять, – констатировала она. – Боюсь представить, какое было до этого…