Приближался ноябрь. Внутренний зверь Павлика выл от безысходности наступающей зимы и ухудшения маминого здоровья. Она обессилела настолько, что большую часть времени лежала в постели и монотонно повторяла какую-то словесную абракадабру. От частого употребления кофе у нее скакало давление, но лишить мать любимого лакомства и пережить еще один побег Павлик был не готов. Более того, ее привычный пакет со стаканчиками лежал рядом с диваном, ежедневно наполнялся сиделкой и был в постоянном пользовании у Веры Петровны. Она машинально опускала руку в пакет, долго шуршала полиэтиленом, доставала стакан и выливала себе в рот кофе, попутно проливая жижу на чистую постель. Раз в неделю в ней появлялась какая-то сила, она вскакивала, начинала рыться в своих вещах и в ящиках коридорной тумбы.

– Что ты ищешь, мама? – спрашивал Павлик.

– Деда, ну когда мне начнут давать ключи от машины! – своенравно вопрошала она. – Я уже давно выросла, а папа уже с год как научил меня водить!

* * *

– Деда, ну когда мне папа начнет оставлять ключи от машины? Я уже давно выросла… – капризничала Поленька, когда Архип собирался везти ее в музей на метро.

– Любонька, во-первых, тебе и пятнадцати нет, и ты еще не получила права. Во-вторых, Москва парализована пробками, а парковка в центре стоит бешеных денег. Прекрасно доедем на подземке.

Дед смешно называл метро подземкой. Он сильно постарел, волосы его поседели добела, морщинки покрыли все лицо, утопив в себе легендарные ямочки-насечки на щеках, зелень глаз потускнела, подернулась мутной тиной. Зато Поленька становилась все краше. Географические глаза с вкраплением ярко-зеленых островов на фоне синего океана, нежная кожа без подростковых прыщей и пятен, насечки в центре щек, пухлые губки оранжевого цвета – все это делало ее выдающейся на фоне сверстников.

– В кого ты такая хорошка? – целовал ее щечки Архип. – Ирка – серая мышка, Денис вообще лишен какой-либо внешности!

– В тебя, деда, – слышал он греющий душу ответ. – Ты самый красивый, самый лучший!

Они по-прежнему любили проводить время вдвоем. Валялись на диване, шушукались, хохотали до колик. Архип наблюдал, как наливается ее грудь под обтягивающей майкой, как становятся округлыми бедра, как пахнут недозрелым яблоком уже бритые подмышки. Это его и радовало, и расстраивало. Он боялся, что она повзрослеет и больше не будет к нему тянуться. Что он больше не будет держать в руках ее теплую ладошку, не будет надевать на нее туфельки (даже сейчас Архип в шутку натягивал на нее чулки и обувь, будто она была малышкой), не будет массировать пальчики на ее стопе – когда-то крошечные, похожие на стертые фасолинки (балетная школа деформировала стопу), а сейчас уже длинные, изящные, покрытые розовым гель-лаком. Балет Поленька бросила, занималась языками, рисовала, училась ездить на машине. Иногда ее сажал за руль отец, и они выезжали за пределы МКАД на малооживленные трассы. Иногда – дед, разрешая покрутить баранку поздним вечером по московским улочкам, но больше всех свободы давал Жора. Он уступал ей водительское сиденье своего «Форда Мустанга», поднимал крышу, и они выезжали ночью на Садовое кольцо. Поленька захлебывалась от счастья. Во-первых, над ними неслись звезды и шпили сталинских высоток, во-вторых, ее куртка парусила от скорости и трепетала, как крылья на ветру, в-третьих, вместе с курткой билось о борта машины ее сердце – она была бесконечно влюблена в Жорку. Тем более недавно выяснилось, что у них нет общей крови, и Жора – просто внук неродного деда. Жорка кичился своими погонами и был готов отмазаться от стражей ГИБДД, что бы Поленька ни натворила. Он, конечно, боялся разбить машину, подаренную дедом, но запах молодой, взрослеющей Поли, ее набирающая обороты красота сводили его с ума, и он с трудом сдерживал себя, когда она по детской привычке взбиралась к нему на колени и обнимала за шею. Жора поклялся не целовать ее до совершеннолетия и сдержал свое обещание, хотя было нелегко: Поленька смотрела на него с поволокой и чмокала губами воздух.

– Не хулигань, – сжав волю в кулак, строго говорил он Поле.

– А ты любишь меня? – провоцировала она.

– Люблю как сестренку.

– Но я не твоя сестренка. Женишься на мне через четыре года?

– Ну, Полька, не говори глупостей.

– Ты все равно никого лучше не найдешь! – задиралась девчонка.

И он чувствовал, что Поля права. «Форд Мустанг» разгонялся до двухсот километров в час, маневрируя между ночными такси, музыка из динамиков глушила пол-Москвы, Жорка въеживался в сиденье и думал, что неплохо было бы установить параллельную педаль тормоза, потому что тормозить эта девочка не могла ни в чем. И только когда под утро она ловко парковалась в своем дворе, Жора делал глубокий выдох и благодарил Господа, что живой. Денис с Ириной доверяли Жоре. Они не волновались, когда дочь куролесила с ним до рассвета. Но Сидоренко, наклонившись как-то к уху опера, произнес:

– Жора, ты – член нашей семьи, ты уже практически мой зять. Но я тебя умоляю: будь бдительным! Дай ей, дурочке, окончить школу и хотя бы поступить в институт.

– Так точно, – отвечал Суханов, страдая от непомерной тяжести задачи.

Жора водил ее по ресторанам, по кальянным, по караоке и как-то раз в январе завел к себе в отдел, заехав за важными бумагами. Она села на засаленный стул, опустила глаза в пол, и начала натягивать на колени слишком короткую юбку. Четверо прожженных оперов не отрывали от нее глаз. Румянец залил стыдливые Поленькины щеки, она закусила губы цвета оранжевых кораллов и старалась не смотреть на ментов. Ямочки-насечки подрагивали в такт круглым нежным коленкам, на шее дрожала бриллиантовая капелька-кулон, носком бежевого сапожка в тон норковой шубке она нервно постукивала по полу. Радужки – океаны с материками – вспыхивали сквозь темные ресницы и вновь скрывались за их плотной завесой.

– Смотри-ка ты, наш Жорик, – произнес, наконец, один из оперов, – какую Лолиту отхватил!

– Заткнись, Юрас, – осадил его Суханов. – Я как раз и охраняю ее от всяких идиотов.

Выйдя из отделения и сев в машину, Поля подняла на возлюбленного глаза, полные слез:

– Жор, почему они на меня так смотрели? Мне страшно…

Жора прижал ее к себе и погладил по волосам.

– Просто ты сильно хорошенькая, нежная, особенная.

– Но я же не достанусь никому, кроме тебя? – всхлипывала Поля.

– Никому, – свел до боли скулы и бедра Суханов. – Обещаю.

Поленька вновь позвала Жору в любимое кафе на Третьяковке, где они раньше сидели с дедом. Здесь уже сменились бариста, в меню официально значился кофе с порохом, и молодые люди в черных фартуках шустро сновали между столиками. Поленька поймала за руку одного из них и вдруг спросила, куда подевался официант, который обслуживал ее четырнадцать лет назад. Такой темненький, красивый.

– Четырнадцать лет назад ты только родилась, – удивился Полиному чудачеству Жора. – Это что, шутка такая?

Она вздрогнула, передернула зябкими плечами и посмотрела сквозь него, как сквозь хорошо отстроенный объектив.

– У меня уже было престижное ателье, а ты в это время еще учился в Сорбонне. Я сидела на веранде и смотрела на кормушку для птиц. Воробьи пролезали через прутики, а голуби не умещались. Такая вот несправедливость.

– Что ты несешь, Поля, не пугай меня, – недоуменно посмотрел на нее Суханов. – Какое ателье, какие воробьи, какая веранда, при чем здесь Сорбонна?

– Веранду закрывают в октябре. А сейчас январь. Я уже давно мертва.

Она загадочно улыбнулась официанту и заказала омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом. На стилизованных под старину часах пробило полдень, народу в зале почти не было, лишь за дальним столиком сидел мужчина и рассматривал молодую парочку с подозрительным пристрастием. К венскому стулу посетителя прислонилась красивая трость. Поленька, в отличие от Жоры, сидела лицом к незнакомцу и тоже остановила на нем взгляд.

– Смотри, какой стал, – не слушая словесную тираду Суханова, сказала Поля. – Красивый, седина в кудрях, глаза цвета морской капусты. И трость добавляет ему шарма. Как же я его люблю…

– Поль, ты с кем разговариваешь? – психанул Жора. – Это что, игра какая-то? Ты бредишь уже полчаса. Прекрати! Меня это пугает!

Она сморгнула и посмотрела на опера привычным влюбленным взглядом.

– Жор, ты чего? Ты на меня обиделся?

– Просто ты несла какую-то дичь! – воскликнул опер.

– Жор, прости, я хочу открыть тебе секрет, только никому не скажешь?

– Да нет же, какой еще секрет?

– Дедушка говорит мне, что я часто превращаюсь в другого человека, начинаю выдавать какие-то не свои фразы, называю незнакомые мне имена. Но я не сумасшедшая, честно! – глаза ее наполнились слезами. – Клянусь, Жорочка, я не чокнутая!

Суханов посмотрел на трясущийся подбородок, на родные, залитые слезами щечки с насечками, на мокрые ресницы, на беззащитные коленки под резными колготками, на дрожащую в ямочке под шеей бриллиантовую каплю и понял, что у него сейчас разорвется сердце. Он взял в руки ее холодные ладошки и начал покрывать поцелуями.

– Поля, девочка моя, только не плачь! Ты просто очень впечатлительная, очень талантливая! Не зря же ты рисуешь такие портреты. Через тебя, как через портал, проходят другие люди. Проходят, оставляют обрывки своих мыслей и исчезают навеки, поэтому ты иногда выдаешь подобную хрень. – Жора сам удивился, каким образом оправдал поведение девушки.

– Правда? – вытерла кулаком слезы Поля. – Ты правда так считаешь? В этом нет ничего страшного?

– Конечно же, нет, любимая, ты уникальная, а все уникальные люди немножко того, – улыбнулся Жора. – Кстати, на кого ты там смотрела?

Он обернулся, но увидел лишь уходящего из зала мужчину с тростью в руке. «Что-то знакомое», – мелькнуло в голове у Суханова, но он тут же переключился на похорошевшую Поленьку, которая млела от впервые произнесенного Жорой слова «любимая».

* * *

Наблюдая за молодой парочкой, Павлик понял, что, кажется, напал на след. В кафе на Третьяковке он пришел два месяца назад, сел за столик, заказал бефстроганов с картошкой, кофе с порохом и малиновый рулет. Девочка-официантка, тоненькая, прыщавая, совершенно не годившаяся на эту роль, постоянно что-то забывала, путала, к тому же сильно заикалась. Пообедав, Павлик оставил ей щедрые чаевые, от которых ее детские глаза загорелись, как угольки.

– Скажи-ка, милая, – Павлик взял ее за тощее запястье, – кто из сотрудников кафе работает тут много лет?

– Н-не з-з-знаю, – испугалась официантка. – Я з-з-здесь в-вторую н-неделю.

– А если ты подумаешь? – Мустакас развернул перед ней еще одну пятитысячную купюру.

Девочка сцапала бумажку, зажала в кулак и зажмурилась, как будто бы сильно о чем-то думала.

– Т-тимур Аб-бжанов-вич, н-наш в-владелец, – выдавила она. – Н-но т-только ег-го щас нет.

– А когда он бывает?

– П-по ут-трам, к-когда зав-возят п-продук-кты, он конт-тролирует.

Павлик погладил ее по худой руке и ушел, вернувшись на следующее утро. Бариста подсказал, что владелец в подсобке, и обещал его позвать. Павлик сел за столик, заказав завтрак и, разумеется, кофе с порохом. Хозяин вышел нескоро. Он оказался красивым татарином, волосы с проседью, высокие скулы, изящно вырезанные губы с синевой.

– Вы меня искали? – спросил он сухо.

– Простите, у меня к вам не совсем обычный вопрос, – заметался Павлик, чувствуя себя идиотом. – Как давно вы владеете этим кафе?

– Владею пять лет, – ответил хозяин, – а до этого более десяти работал официантом. Тимур, – он протянул Павлику руку.

– Павел, – ответил Мустакас на крепкое рукопожатие. – Видите ли, у меня около пятнадцати лет назад сюда часто ходила мама. Ее звали… зовут… Вера Петровна. Она еще придумала рецепт кофе с порохом…

Павлик хотел еще что-то добавить, но Тимур изменился в лице и тихо произнес:

– Я ее хорошо помню. Она у меня на глазах попала под машину… Но вы сказали «ее зовут», она еще жива?

– Да, она жива, – выдохнул Павлик, почувствовав огромное облегчение. – Но крайне больна и не вполне в уме…

– Сожалею… Я был тогда молод, – задумчиво улыбнулся хозяин, – мы много разговаривали с ней, она поддерживала меня, в том числе хорошими чаевыми. Для молодежи, особенно которая подрабатывает и учится одновременно, это очень важно, понимаете?

Павлик подумал о том, что Тимур – мировой мужик, вспомнив прыщавую девочку-заику, которую, вероятно, добрый хозяин взял на работу.

– Да-да, мама очень любила молодежь, всегда отмечала для себя неординарных личностей… – Павлик впал в ступор и тоже начал заикаться. – Я с-сейчас не с-совсем об этом.

– Я вас слушаю, – с каким-то неожиданным пониманием ответил Тимур и присел за столик. – Оля, – крикнул он официантке, – два капучино, пожалуйста!

– За годы, которые вы провели в этом кафе, – наконец собрался с мыслями Павлик, – не попадался ли вам человек, который чем-то напоминал мою маму? Простите, это звучит глупо…

– Продолжайте!

– Ну, возможно, был похож на нее внешне. Или говорил ее фразами… Я даже не знаю, кто это может быть: парень, девушка, ну кто-то довольно молодой, кто еще учится в школе или колледже… Господи, я знаю, что выгляжу кретином…

– Не оправдывайтесь. – Тимур отхлебнул кофе, что принесла Оля, и затянулся сигаретой. Сизый дым красиво оттенял синеву его губ. – Я знаю, о чем вы говорите. Лет семь назад, впервые увидев эту девочку, я испытал шок, думал, что сошел с ума.

– ДЕВОЧКУ? – подскочил Павлик.

– Да, девочку, – продолжил Тимур.

За барной стойкой кто-то уронил поднос с бокалами, стекло брызгами рассыпалось по полу и двумя небольшими кусочками докатилось до ботинка Тимура. Он отреагировал странно. Наступил толстой подошвой на осколки и размял их в крошево.

– Поосторожней там, малолетки! – беззлобно крикнул он. – Вычту из зарплаты… – Тимур снова затянулся, будто хотел наполнить дымом всего себя без остатка. – Так вот, девочка. Это была хорошенькая девочка лет семи. Совсем не похожая внешне на вашу маму. С ней был пожилой мужчина. Тоже не похожий на вашу маму. Я полагаю, дедушка. Ахах, знаете, он даже чем-то похож на вас. Так вот. Они болтали, смеялись, выглядели большими друзьями. На них приятно было смотреть.

Тимур замолчал. «Малолетки» за стойкой активно подметали стекла, собирая остатки шумным пылесосом. Несмотря на рев агрегата, Павлик слышал каждое слово.

– Оля! Пойди сюда, пропылесось у меня под ногами, – перекрикивая гул, рявкнул Тимур.

Оля кинулась к их столу, волоча за гофрированный хобот тяжелый желтый «Керхер». Тимур все это время курил, а Павлик нервно постукивал костяшками пальцев по белой кофейной чашке. Наконец официантка выключила пылесос и ушла.

– Умоляю, продолжайте! – На лбу у Павлика выступил липкий пот.

– Я обслуживал их столик, – хлебнул капучино Тимур. – Сначала все было как обычно, а потом она попросила у меня классический завтрак, какой всегда заказывала Вера Петровна. Казалось бы, ну и что? Но она заказала кофе с порохом, понимаете? А тогда еще его не было в нашем меню. Меня слегка передернуло, и тут она назвала его ингредиенты: черный перец, арахис, рис, семена горчицы, зира и гвоздика. Ровно в той последовательности, какую называла всегда ваша мама. И с той интонацией, понимаете? И еще она положила свою ладонь на мою, так, будто хотела меня соблазнить. Вы простите, но Вера Петровна часто так делала. Не подумайте, дальше этого у нас с ней не заходило. Я спросил, как зовут бабушку этой девочки – ведь если бы она оказалась родной внучкой, это все бы объяснило. Но она назвала совершенно другие имена. И ее дед…

– Что ее д-дед?

– Он тоже был обескуражен поведением внучки. У него глаза вылезли на лоб, примерно так же, как и у меня.

– И что дальше?

– А дальше они частенько заходили сюда со своим дедом, пока я работал официантом. Потом я выкупил кафе у старого хозяина, переоформил на себя и почти перестал бывать в зале. Но пару раз за последний год я все же видел эту девочку, уже девушку, крайне похорошевшую, с каким-то парнем, старше ее. Может, брат, может, жених, кто их разберет. Больше я ничего не знаю.

Наступила вязкая пауза. Павлик барабанил пальцами по столу, по чашке, по небольшой вазочке с сухоцветами. Тимур доставал из пачки очередную сигарету.

– Я был откровенен, – сказал он. – Рассчитываю на откровенность с вашей стороны. Что все это значит?

– Вы не сдадите меня в психушку? – натужно засмеялся Павлик.

– В этом случае мне придется лечь с вами в одну палату.

– У мамы после аварии появился двойник. Я долго не мог этого понять. Она страдала деменцией, лечилась у психиатра. Но потом стало очевидно, что Вера Петровна проживает еще какую-то жизнь. Не спрашивайте, как я это понял. Так же по странным нехарактерным действиям, словам. И мне нужно найти этого двойника, познакомиться с ним. Может, это облегчит ее состояние. Теперь я знаю, что это девушка. И буду приходить сюда время от времени, чтобы ее застать…

– Оставьте мне свой телефон, если я ее замечу, я передам записку, чтобы она вам позвонила. – Тимур с силой затушил очередной окурок в керамической пепельнице. – Но вот только под каким предлогом?

– Скажите ей, что я художник, что заприметил ее в кафе и мечтаю написать ее портрет, – Павлик ляпнул первое, что пришло в голову. – Я и вправду художник. Хотите, что-нибудь вам оформлю бесплатно? Или подарю качественную копию любой картины?

– Не стоит. Буду вам благодарен, если расскажете, чем закончилась ваша встреча. Вера в меня вашей мамы многое дала мне в молодости. И я хочу быть хоть чем-то ей полезен. А теперь я должен работать, пока эти мормышки не разбили мне все кафе.

Он встал, пожал руку Павлику и скрылся в двери за стойкой бара. С тех пор Мустакас стал бывать в кофейне почти ежедневно. И только два месяца спустя наткнулся на персону, похожую на копию Веры. Что было в ней особенного? Во-первых, ее сопровождал опер, который помог Павлику с розыском матери и заказал у неведомого художника портрет Веры Петровны. Слава богу, товарищ Суханов сидел спиной к Мустакасу и его не видел. Во-вторых, и в-главных, девушка в какой-то момент посмотрела на Павлика очень странно, так, как иногда вглядывалась в него мама: задумчиво, с любовью, с бесконечной нежностью. Павлик не слышал, что она при этом говорила. Он сидел слишком далеко, чтобы подробно разглядеть черты ее лица. Но этот взгляд был нематериален. Он струился энергетической змейкой по пространству кафе и пробил Павлика насквозь. Испугавшись, не допив чай, не доев котлеты, Мустакас вскочил, положил на стол несколько купюр и поспешно покинул зал. Что делать дальше? Как встретиться с ней снова? Какими словами начать беседу? Ответов на эти вопросы Павлик пока не знал. Малоснежная серая Москва смыла дворниками сухую ольховую ветку с лобового стекла, брызнула январской грязью из-под колес «бэхи» и полетела огнями в раскрытом боковом окне. Павлику не хватало воздуха, он задыхался. Жизнь состояла из призраков и копий. Они сжимали шею, давили на кадык, сковывали пальцы. Кстати, о пальцах. Павлик вспомнил, что не нащупал чего-то важного, заводя машину. Он посмотрел на брелоки, висевшие на одном кольце в скважине под рулем. Ключа от маминого «Лексуса» там не было…