Тем временем истинным пациентам Барбакина было не до мировых новостей. Мустакас-старший сходил с ума от видений и голосов в своей голове (принять, что слышит слова бывшей жены от любимой внучки, он просто не мог). А Мустакас-младший вторую неделю искал свою мать. Портрет, переданный ему опером Сухановым, работал железно – Павлику по нескольку раз в день звонили люди и сообщали, что видели точь-в-точь такую женщину. То она рылась в помойке, то попрошайничала за столиками возле какой-то шаурмичной, то грелась в предбанниках магазинов, откуда ее сейчас же выгоняли. Павлик вместе с Веней, как две гончие, срывались с места и ехали по названным адресам. Но застать Веру Петровну нигде не могли. Она растворялась, как мираж, исчезала в переулках и подворотнях города, будто бы рыскала не в реальной Москве, а в параллельном мире, изредка материализуясь перед случайными прохожими. И вот на десятые сутки поисков случилось чудо. Павлик взял трубку в ответ на очередной звонок и услышал сдавленный шепот с ярким нерусским акцентом.

– Павил, эта ви?

– Да, слушаю вас, – ответил Мустакас.

– Срочна приезжать в моя кафи, в Измайлава, – коверкал слова голос. – Твой мама у миня. Она голодный. Я вынес ей два бургер и три стакан кофи. Гони, брат. Я ее задержать.

Павлик, минуя лифт, маневрируя тростью, неуклюже, как сдутый мячик, скатился по ступенькам с восьмого этажа, спустился на подземную парковку, сел в свою «бэху» и включил зажигание. Надежный немец неожиданно зафыркал, забулькал и отказался заводить мотор. Чертыхаясь и матерясь, Павлик выбрался из машины, бестолково обошел ее со всех сторон, сел в салон и повторил попытку. «Бэха» не завелась и на этот раз. Он плюнул, буквально собрав всю слюну во рту, и поковылял к маминому «Лексусу», стоящему на этом же паркинге. Павлик давно хотел его продать, но в эпоху засилья китайских машин жалел расставаться с истинным японцем. Раз в несколько месяцев он мыл черный «Лексус», ежегодно покупал на него страховку, по старинке вписывая в нее себя и маму, иногда ездил сам, но в остальное время машина простаивала без дела. Ключи от обоих автомобилей висели у Павлика на одной связке. Черный мамин богатырь завелся без капризов. Мустакас вырулил из тонкого кишечника парковки наружу и рванул в Измайлово, подсекая другие машины, несясь по выделенке и нарушая все правила. За последние десять дней ему на телефон пришло штрафов на десятки тысяч рублей. Подкатив к парку, въехав с боковой дороги прямо на его территорию (что тоже запрещено), Павлик остановился буквально в ста метрах от кафе-киоска. Он вышел из машины и украдкой, стараясь не стучать тростью, приблизился к будке с вывеской «Закуски. Горячие напитки» со стороны лавки, где они десять дней назад сидели с Натусей. Все тот же таджик в несвежем фартуке, убиравший грязную посуду, увидел его и кивнул головой в сторону дальнего столика. Там, худая, дрожащая, грязная, в стоптанных кроссовках Гуччи, стояла его мама и допивала из пластикового стаканчика кофе. Кадык Павлика задрожал, тело затряслось в нахлынувших рыданиях, но таджик помотал головой и приложил палец к губам. Павлик послушался, совладал с собой, осторожно, не опираясь на трость, подошел к Вере Петровне и легко коснулся ее плеча. Мама подскочила, выстрелила всем телом, будто пружина, и хотела было бежать, не оборачиваясь, но сын уже больно сжал ее руки. Она закричала, как подстреленная птица, попыталась вырваться, но тут же подбежал таджик и ухватил огромными лапищами ее за талию.

– Мама, мамочка, родная, тихо, тихо, это я, Павлик, – бормотал Павлик, сжимая ее руки все сильнее и продавливая на них синяки. – Поедем домой. Я покормлю тебя, я дам тебе кофе. Сколько хочешь! С любимыми специями. С порохом!

На слове «порох» Вера Петровна как-то смягчилась, перестала вырываться и заглянула в лицо Павлика почерневшими, впавшими глазами.

– Деда, – из раскрытого ее рта шел отвратительный тухлый запах. – Почему ты так долго не приходил? Я соскучилась. Купишь мне зефира?

Павлик, потрясениям которого за последние дни не было конца, даже не удивился подобной просьбе. Буквально позавчера он отправил курьером оперу Суханову сто упаковок зефира из «Магнита» для неведомого портретиста. Как минимум две коробки с шуршащим целлофаном остались у него на кухне. Конечно, если копия Веры любила это лакомство, то рано или поздно мать должна была его попросить.

– Обязательно, деточка, – подыграл вдруг Павлик. – Зефир ждет тебя дома, поедем скорей.

Вера Петровна обмякла и окончательно перестала сопротивляться. Единственное, она вырвала из рук сына свою ладонь и вцепилась в огромный пакет из «Пятерочки», откуда высовывалась груда пустых стаканчиков.

– Не волнуйся, маленькая, это мы возьмем с собой, – успокаивал Павлик и, воспользовавшись моментом, сунул таджику несколько свернутых пятитысячных купюр.

– Что ты! – возмутился таджик. – Я не нищий! Мать – это святой. За это деньги не брать! – и затолкал упругий сверточек обратно Павлику в карман.

Мустакас похлопал его по плечу и сквозь слезы произнес:

– Спасибо, дружище! Дай бог тебе здоровья!

– Маме твой здоровье! – ответил на прощанье тот. – Такой горе. Мать больной…

Таджик еще что-то причитал, вытирая грязной тряпкой столы, пока Павлик аккуратно вел Веру Петровну к машине. Он держал ее нежно, но в каждую секунду готов был тисками сжать грязные худые запястья, чувствуя, насколько покорность матери нестабильна. Внезапно, увидев свой «Лексус», Вера Петровна остановилась и засмеялась.

– Это твоя машина, мама. Помнишь? – ласково спросил Павлик, гладя ее по вонючим слипшимся волосам.

– Моя машина, – повторила она, улыбаясь. – Я хочу на ней поездить.

– Конечно, мама, – обрадовался Павлик хоть какому-то диалогу. – Обязательно поездишь. Ты и в страховку вписана, и ключи – вот они, висят у меня на брелоке.

Он осторожно открыл пассажирскую дверь и усадил мать на переднее сиденье, водрузив ей на колени дурацкий пакет со стаканчиками. Затем торопливо обошел машину и быстрее сел за руль в страхе, что мама сорвется и убежит. Но Вера Петровна сидела с блаженным лицом и гладила липкими пальцами полированную деревянную панель и кремово-белую кожу кресел. До дома доехали без эксцессов. Павлик завел маму в квартиру, закрыл дверь на три замка и цепочку, посадил ее, грязную, на диван и только тогда позвонил Вене, сообщив, что мать нашлась.

– Дядь Вень, обзвони всех, расскажи эту новость. В первую очередь Натусе. Я уже не в состоянии. Сейчас вызываю сиделку, и будем маму купать. Все подробности потом.

* * *

Первая вода, которую слили из-под Веры Петровны, была рыже-болотной. Волосы ее, испачканные в чем-то липком, сиделка промывала десять раз. Обнаружив наметанным взглядом личинки вшей, она метнулась в ближайший хозяйственный и купила керосин. Чтобы постричь коричневые, обгрызенные ногти, Павлик мертвой хваткой держал мамины руки, а сиделка, невзирая на сатанинские вопли Веры Петровны, делала свое дело. По той же схеме изобразили простейший педикюр на ногах. Всю одежду – дорогие когда-то вещи, достигшие за десять дней состояния ветоши, – Павлик спустил в мусоропровод. Последними в открытый люк полетели кроссовки Гуччи, которые Мустакас покупал маме в Италии в бутике бренда. Вот только рваный пакет из «Пятерочки», набитый пустыми стаканчиками из-под кофе, Павлик не решился отправить на помойку. Он оставил его в коридоре, попросил сиделку заменить пакет на новый, перемыть все стаканчики и ежедневно наливать в них по несколько капель разных сортов напитка. Наверняка Антон Андреевич одобрил бы этот шаг, но Мустакас-младший перестал ему звонить, решив больше не ломать мозги научному светилу. Вера Петровна, которая отныне и без того получала кофе в безграничном количестве, часто подходила к своим стаканчикам и вытягивала из них остатки жидкости. В целом мама стала спокойнее, много рисовала, ела зефир, но теперь ее навязчивой идеей стала машина. Она почти ежедневно просила Павлика катать ее на любимом «Лексусе», и они, во избежание пробок, ездили по ночной осенней Москве привычными для нее маршрутами: в ателье в Измайлово, к дому Натуси (та всегда ждала с кофе и горячим брусничным пирогом), к кафе на «Третьяковской». Темное пустое кафе очень волновало Веру Петровну. Они садились за столики, благо летняя веранда еще не была разобрана, и смотрели на украшенные огнями витрины бутиков, мокрую от дождя брусчатку и одиноких ночных прохожих.

Павлик все собирался сходить в это кафе сам, в дневное время, и порасспрашивать работников о копии Веры. Но каждый раз, когда такая мысль приходила в голову, он осознавал бредовость этой затеи. Что он спросит у официантов? Какой вопрос задаст бариста? Кто из их посетителей пьет кофе с порохом? Да все! Ведь оно значится в карте напитков. Не видели ли вы странных клиентов? А почему копия Веры должна/должен быть странной? И почему ему об этом должны сообщать? Он кто, работник прокуратуры? Опер? Следователь? Павлик изводил себя подобными рассуждениями. Что-то нужно было предпринимать. Но что? Мустакас чувствовал необходимость подсказки, благословения. Но Дилерма не звал на заветный перекресток, а больше спросить было не у кого. Павлик вновь стоял у зеркала в ванной (единственное не закрытое тряпкой из-за причуд матери), вновь чистил зубы, вновь выходил из своего и опускался в ее тело, но ответа не получал. Затем раздевался, принимал контрастный душ и докрасна вытирался пушистым полотенцем. Думая о своем и растирая могучую вулканическую спину, зацепился взглядом за татуировку на правом бицепсе, поразмышлял о том, что надо бы сходить к мастеру и обновить Веру, цвета уже потускнели, взгляд померк… и вдруг хлопнул себя по лбу: «Вера! Дорогая моя Вера Саввична Мамонтова. А давно ль я не видел тебя вживую, моя икона, моя святыня, моя девочка, которую я пережил уже почти на двадцать лет!» Павлик отчетливо понял, что должен вновь поехать в Абрамцево, где не был почти полтора десятилетия с момента маминой аварии и болезни.