Петя Рыжий евреем не был. Но в девяностые, когда толпа его друзей эмигрировала в разные страны, начал готовить себе почву для законного переселения в Израиль. Почему-то ему казалось, что именно там он сможет найти себе клиентуру согласно осуществляемой деятельности. А именно маргинальной реставрации икон. И судьба немедленно откликнулась на Петин запрос. В ночном клубе «Титаник» на Беговой, где Рыжий периодически растлевал подопечного Володьку, он познакомился с Адой – веселой, красивой девушкой, попавшей сюда случайно: ее подруга отмечала день рождения и пригласила в свою компанию. У Ады были потрясающие глаза в черных пушистых ресницах и не менее потрясающие ноги в черных сетчатых колготках. Между ногами и глазами имелась грудь с черной нательной иконкой. На всю эту комбинацию – глаза, ноги, грудь, иконка – и среагировал не совсем трезвый Петя. Вначале он танцевал с Адой под убойный металл, потом сосался на медляках под Юру Шатунова, потом целовал ее грудь под визг ментовской сирены, потом нашел себя с Адой рядом с лавочкой возле ипподрома. Стоял август, активно падали звезды. Или это были фары проезжающих мимо машин, ибо лежали полуночники на асфальте и смотрели в сторону горизонта.

– Как красиво, – Ада еле двигала губами.

– Иконка у тебя – фуфло, – не внял ее восторгам Петя. – Хочешь, нарисую тебе классную? Или вообще обрамлю небольшой кусок старинной иконы, и будешь носить на груди? Восемнашку, семнашку?

– Ты о чем?

– Ну восемнадцатого века образочек могу вырезать из старой иконы и перенести тебе в медальон.

– А че, круто, – ответила Ада. – Знаешь, я в этом мало шарю, а тебя с отцом моим надо свести. Он очень иконописью интересуется. И антиквариатом.

– А какая у него фамилия? – оживился Петя.

– Шлессельман, – заплетаясь языком, ответила Ада, – как и у меня.

– А хочешь, я женюсь на тебе? – вдруг вскочил Петя.

– На хрена? – изумилась Ада.

– А че мы как не люди, – рассудил Петя. – Целуемся, обнимаемся под лавкой. Пусть уж у нас дети будут, внуки. Я твою фамилию возьму. Уедем в Израиль, на Землю обетованную.

– Вообще-то мы и так собираемся уезжать, – окончательно протрезвела Ада.

– Тогда айда в ЗАГС, – Петя поднял руку с крупным циферблатом. – Через шесть часов он откроется…

* * *

Проспав до восьми на ступеньках ЗАГСа и подав в то же утро заявление, Петя остался с Адой навсегда. И хотя был старше ее на пятнадцать лет, красиво взрослел, покрываясь породистой сединой, не изменял, любил общих детей (их родилось пятеро), уважал тестя с тещей. В общем, оказался образцовым евреем. Спустя несколько лет жизни в Израиле Петр Шлессельман вместе с чадами и домочадцами переехал в Англию, где в лондонских художественных кругах снискал славу исключительного мастера по реставрации икон, искусствоведа, знатока русской живописи XVIII–XX веков. Его фамилия на экспертизе в частных сделках и даже на крупных аукционных торгах «Кристис» и «Сотбис» означала полнейшую гарантию подлинности, как если бы картину продавал сам автор, воскреси его в наше время. Ввиду высоких моральных и материальных обязательств перед поставленной подписью он уже не мог заниматься маргинальной реставрацией. Но душа ныла по прежнему делу, и когда было совсем невмоготу – звонил в Россию старому приятелю Володьке и наслаждался рассказами друга об удачных находках и выгодных продажах. Раз в пять лет Петя вырывался в Москву, несся в свою бывшую мастерскую в Медведково и, растирая по щекам слезы вперемешку со старой олифой и рыбьим клеем, корпел с Володькой над какой-нибудь милой краснушкой или выжженным свечой ликом Богородицы. Последний раз Петя Шлессельман навестил столицу в 2023-м. Поработал над Вседержителем XIX века, помотался с Володькой по всем ночным клубам Москвы (эх, где ты, наш «Титаник»), убедился, что красивее молодой Адки, которую он снял в девяностых, до сих пор никого не появилось, и поехал к другу Валере, которому перед эмиграцией продал дачу. Давно уже не отапливаемый домик из белого кирпича, построенный тридцать лет назад, сильно обветшал. Валера с семьей появлялся здесь редко. В основном летом, собирая друзей на шашлыки. Огород затянулся высокой травой, плодовые деревья разрослись и требовали ухода, дом, пропахший изнутри плесенью, скорее отталкивал, чем привечал. Петя, опять же смахивая скупые слезы, ходил по полупустым комнатам, в которых раньше кипела жизнь, и трогал профессиональной ладонью реставратора отсыревшие обои, подсвечники на облезлом комоде, старые, заскучавшие зеркала. Со второго этажа на деревянный чердак вела приставная лестница со сломанными ступенями. Петя проверил на прочность две-три оставшиеся перекладины, поднялся до уровня потолка, открыл трухлявый люк и, подтянувшись на локтях, влез на захламленный чердак. Запах сгнивших тряпок и изъеденного жуками дерева ударил в нос и затмил аромат шашлыка, что Валера готовил в огороде. Груды старых шмоток, бывших модными в девяностые, растянутые свитера, Адкины железные бигуди, которые надо было варить в кастрюле, проржавевшая клетка, где жила пара японских амадинчиков. Тёма и Эдик. Петя вспомнил их невесомые перышки и закрыл влажные глаза руками. Они так любили друг друга, спали, прижавшись серенькими телами на жердочке, целовались, бесконечно ворковали. Потом Тёма внезапно погибла, а через месяц, не сумев пережить потерю, умер и Эдик. Милые, нежные птички. Капельки Петькиной молодости, свободы, куража. Всего самого прекрасного в жизни, когда он был еще Рыжим. Рыжим, модным, наглым, незаконным, счастливым. Израиль и Европа дали деньги, почет, стабильность, но забрали хмельную волю. И, держась за прутья истлевшей клетки, Петя поймал себя на том, что рыдает в голос. Как мальчишка, у которого отняли удочку. Как подросток, которым пренебрегла любимая девчонка.

– Петька, шашлыки готовы, водочка стынет! – кричал снизу Валерка, и запах жареного мяса действительно начал глушить тоску воспоминаний. – Айда, быстрее!

Петька растер испачканными руками воспаленные глаза, выдохнул и уже собрался было спускаться вниз по колченогой лестнице, как вдруг его внимание привлек фрагмент какого-то прямоугольника, торчавшего из-под тряпок в углу. Петя сделал четыре широких шага, споткнулся обо что-то, упал, распорол джинсы на коленке, матюгнулся, но добрался-таки до странного предмета. Достал из кармана телефон, подсветил фонариком и увидел кусок подрамника с натянутым на него холстом. Потащив за угол, Петя выудил картину, небольшую, примерно сорок на шестьдесят сантиметров, полностью покрытую пылью. Рассмотреть что-либо в темноте было невозможно, и Рыжий-Шлессельман, смахнув первой попавшейся тряпкой слой пыли, сунул полотно себе под мышку. Чертыхаясь, расстраиваясь из-за порванных джинсов Кавалли, он кое-как спустился с чердака. Сквозь грязные окна в комнату попадал тусклый свет. Петя попытался разглядеть картину, но ничего не вышло. В прихожую уже ввалилась толпа Валериных друзей и буквально впихнула в его свободную руку шкварчащий, дурманящий запахом шампур со свининой. Петя впился в мясо зубами, закатил от блаженства глаза и вывалился вместе с народом в огород к мангалу. Манкая девчушка, то ли племянница, то ли любовница Валеры, тут же набулькала водки в пластиковый стаканчик и влила Пете в рот.

– Да что ты вцепился в эту хрень, брось ее, возьми уже нормально пойло в руку! – засмеялась она.

Петя, поддакивая и кивая, вытащил из-под мышки картину и, придерживая на сгибе руки, наконец взглянул на нее при дневном свете. Лицо его изменилось, надбровные дуги изогнулись подковой, между глаз прорезалась глубокая впадина, как от удара острым камнем. Шашлык из левой руки упал в пыль, но Петя, казалось, этого даже не заметил.

– Твою ж мать, что это? – только и вымолвил он.

– Что? Что случилось? Петька, тебе плохо? – вокруг него забегали люди, замелькали озабоченные лица. Племянница-любовница кинулась спасать испачканный шашлык.

– От-ку-да это на тво-ем чер-да-ке? – по слогам, как парализованный, произнес Петя.

Валера навис над картиной и сквозь пыль увидел серьезное лицо девушки в белом платье.

– Дык как, – начал заикаться Валера, – эта баба тут всегда была. Вместе с другим хламом, с которым я у тебя дачу купил.

Петя отошел к садовому столу, уставленному салатами и закусками, размашистой рукой отодвинул тарелки с шампурами, положил картину на столешницу, достал чистый носовой платок и аккуратно начал снимать с поверхности пыль. На него через мощный кракелюр[15] старинного лака (уж в лаке-то Петя разбирался как никто), через трещины в толще краски и грунта смотрела Вера Саввична Мамонтова. Долгие зимовки и перепады температур добавили холсту лишнее столетие, и портрет известной всему миру девушки, этюд к портрету, блестяще написанный, затертый по углам, пошедший волнами, приобрел вид поистине старинного полотна. Увидев безупречную подпись «Вик. Васнецов», увязшую в краске, потянувшую за собой слои зелено-листового фона, Петя вытер липкий пот со лба.

– Я не знаю, какой говногений это делал, черт побери, но, похоже, я продам это как подлинник, – прошептал Петя и, обняв картину, словно хрустальное панно, отнес в дом и завернул в несколько слоев чистых полотенец, привезенных хозяевами к пикнику.

Затем он вышел к гостям, к Валере, к его вечно разливающей племяннице-любовнице, и с демоническим огнем в глазах поднял пластиковый стаканчик.

– За сделку века! – гаркнул Петя и, ни с кем не чокаясь, опрокинул стакан в рот.

Друзья непонимающе переглянулись, но не стали придавать значения чужому безумию и тоже выпили. Дальше день шел по плану. Петя больше не ронял шашлык в пыль, но каждые пять минут бегал в дом, разворачивал полотенца и через бумажную салфетку целовал в уста девушку-несмеяну. А еще он созвонился со всеми коллегами из крупных музеев и частными знатоками творчества Васнецова, которых знал в России. И со следующего дня в течение полумесяца устроил тур-экспертизу уникальной находке. Каждый, кто брал в руки «Веру», каждый, кто укладывал полотно под ультрафиолет и рентген, испытывали священный трепет.

– Господи Иисусе, это же техника Васнецова, это же его краски – «Лефран и Буржуа», это же его рука, его подпись, это же, судя по состоянию холста и подрамника, конец девятнадцатого века. А писал ли Васнецов этюд к своей «Девушке с кленовой веткой»? А кто теперь это узнает? Документов не сохранилось… А где нашли? Ах, в частной коллекции потомков Мамонтовых, живущих в Лондоне… Похоже, это находка века… Где будет продаваться? На «Кристис»? Как же повезет покупателю! – жужжали возбужденные эксперты.

– Только тссс, это должно остаться между нами до начала торгов, – говорил каждому специалисту Петя и совал в конверте нешуточный валютный гонорар.

К концу 2023 года он, виртуозно обойдя таможню, вывез Веру в родной уже Лондон, а осенью 24-го мировая пресса захлебнулась заголовками и статьями: «В частной коллекции найден неизвестный доселе этюд Виктора Васнецова к картине «Девушка с кленовой веткой». Экспертиза признала подлинность. Это вторая за последние тринадцать лет находка кисти великого русского художника. 28 ноября 2011 года «Богатырь» Васнецова был продан на «Кристис» за 1 миллион 700 тысяч долларов (1,1 млн фунтов)».

* * *

– Два ляма зеленых. Вот примерно столько, дорогой Антон Андреевич, вы и должны отдать моему агенту, который поедет в Лондон, на аукцион «Кристис», ориентировочно через месяц, – сказал Сидоренко на очередной встрече с психиатром, протягивая ему статью на английском в «Файнэншл таймс».

– Вы с ума сошли, Денис! – простонал Барбакин. – Это же квартира в триста квадратных метров, в двух шагах от Кремля! Нельзя ли было найти подлинник попроще? Может, письмецо какого-нибудь поэта Серебряного века, тетрадочку какого-нибудь известного хирурга или какую-нибудь бредятину Белинского?

– Так купите себе квартиру в двух шагах от Кремля! И расстаньтесь с вашей чертовой заповедной дачей! – заорал Денис. – И не морочьте мне голову!

Он ходил малиновый от гнева в кабинете Антона Андреевича, предварительно закрытом на три ключа от посетителей.

– Я днем с огнем искал подходящий экспонат, который бы выстрелил на все сто, понимаете? Я через десятые руки благодаря своим связям узнал задолго до «Файнэншл таймс», что на Кристис будет выставляться подлинник Васнецова! – продолжал он, брызгая слюной. – Васнецова, понимаете? Великого Васнецова! Не поэтика, не докторишки, не гребаного вашего Белинского! Вы что, не понимаете, какого уровня этот подлинник! Да вам за такой подлинник долбаный Честных домишко ваш признает частью заповедной зоны, узаконит на столетия вперед, и ни один чиновник больше не перешибет этот закон. Уж я-то его подготовлю!

– Вы правы, вы правы, Денис! – уже раскаивался Антон Андреевич. – Конечно, конечно. Квартира в центре Москвы у меня и так есть. А вот дом семейный, дедом еще построенный, – это наше достояние! И я перед детьми своими, перед внуками все должен сделать, чтобы его спасти!

– Вот именно! – смягчился Денис и сел за стол напротив психиатра. – И потом, я вам называю максимальную цену. Я навел справки, картина «Богатырь» за лям семьсот, размеров была огромных – 158 на 211 сантиметров. Полтора на два метра, понимаете? А этот этюдик – всего сорок на шестьдесят. Значит, и стоить должен меньше. Но мы ведь инфляцию закладываем, верно? И непредвиденные расходы, верно? Или мы хотим все просрать?

– Верно, верно, Денис, голубчик мой! Какой вы все-таки мудрый, как я вам доверяю, – залебезил психиатр. – Я найду деньги, найду. Главное, чтобы все было без обмана.

– Обижаете, Антон Андреич! – хмыкнул Денис. – Разве я способен на обман? Да и потом, знаете, для меня такое крупное дело – тоже азарт. Все рассчитать, нигде не ошибиться. И конечно, я должен заручиться вашим безграничным доверием.

Они встали, пожали друг другу руки и обнялись, как родные братья.

– Вы небось клиентов важных отменили ради меня? – тепло спросил Денис, накидывая богатую кожаную куртку.

– Да что там важных. Сплошные шизофреники. Один глюки видит на месте собственной внучки. Второй мать свою с другим человеком путает. Тьфу! Кстати, оба – ваши протеже, – засмеялся Антон Андреевич.

– Да что ж, – улыбнулся в ответ Сидоренко, – я половине Москвы протекцию составляю. Кого только среди них нет. И шизофреники, и гении. Ну, бывайте. Готовьте деньги и ни о чем не думайте.

Денис хлопнул дверью, а Барбакин долго смотрел в окно, как тот идет по осенней, подернутой оттенками охры, Москве. Малорослый, невзрачный, лысоватый. Но с такой устойчивой психикой, которой позавидовал бы любой заласканный славой красавец. «Не мой пациент, – подумал Антон Андреевич. – Слава богу, кто-то еще в этом мире не мой пациент…»