Информация, полученная от Дилермы, не давала Павлику покоя. Он день за днем пристально смотрел на Веру Петровну, пытаясь разглядеть в ее лице того, второго молодого человека, в котором частично жила ее душа. Две соединенные капсулы с одной кровью снились ему в кошмарных снах. Одна из них непременно лопалась, орошая бордово-ржавыми брызгами близлежащие трубки. Кто же? Кто же уйдет первым во имя жизни другого? Как найти ее продолжение в этом мире? Павлик решил не рассказывать Антону Андреевичу, который так близко оказался к истине, о новом знании. И вообще старался больше не сообщать о чудачествах матери, связанных с расщеплением ее мозга и души. Просто докладывал, как мама все забывает, как теряет ключи, обвиняя в их краже сиделку, как наполняет ванну только горячей водой и может обвариться при попытке искупаться, как выходит на лестничную клетку абсолютно голой.

– Да, да, это классические проявления деменции, – подтверждал психиатр.

С какого-то момента Вера Петровна перестала узнавать себя в зеркале. Смотрела на свое отражение и кричала, что та страшная женщина, которую она видит, хочет ее убить. Павлику пришлось занавесить все зеркала в квартире. Однажды утром мать вдруг взглянула на часы и завопила: опаздываю на фабрику!

– Проход на «Большевичку» закрывается в восемь ноль-ноль, – плакала она. – Принесите мне кримпленовое платье и бежевые туфли!

Павлик помнил это кримпленовое платье. Мама носила его, не снимая, несколько лет, все его корсетно-колясочное детство. Он попытался купить нечто похожее, коричневого цвета, но Вера Петровна порезала его ножницами, рыдая, что «это не оно». На фабрику она «собиралась» каждое утро несколько месяцев подряд. Антон Андреевич кивал головой и назначал новые антидепрессанты с транквилизаторами. В то же время Верин мозг частенько переключался. Она продолжала разговаривать на английском и китайском, причем уровень языка постоянно совершенствовался. Она продолжала рисовать черно-белые портреты неизвестных ей людей. Она продолжала называть Павлика «дедом» и ластиться к нему, как кошка.

* * *

Павлик попытался провести эксперимент, «выйти» из себя и «опуститься» в тело мамы, дабы понять, что она чувствует. Первый раз сделал это в момент, когда Вера Петровна в ярости разрывала свои вещи. Павлик увидел ее глазами кучу разноцветных шмоток, которые взлетали в воздух и падали на пол. Мозг не отдавал отчет, зачем она рвет их на части, зачем хватает портновские ножницы и режет на куски. Павлик понял, что увядающая Вера себя не контролирует, а потому говорить с ней в эти минуты совершенно бесполезно. Нужно просто подавлять лекарствами сознание и прятать острые предметы. Другой раз Павлик «навестил» ее тело, когда она рисовала. В этом случае мозг был совершенно «свежим», четко понимающим последовательность действий, логичным, пытливым и немного ироничным. На листе для акварели ее рука быстрыми уверенными линиями набрасывала лицо человека, которое в этот момент четко представляла. Нет, она не видела его живьем, но он стоял перед глазами в виде стереокартинки и поворачивался влево-вправо велением ее мысли. Павлик отметил, что ему невероятно комфортно в этой вариации Веры Петровны, и он «засиживался» в ее теле подолгу, наблюдая за процессом «оживания» портрета. Единственно странным Павлику показалось мировосприятие мамы в этот момент. Она видела окружающие предметы черно-белыми, без намека на цвет. Объяснения этому Мустакас не нашел и списал на общую неординарность ситуации. И все же он пытался чаще «нырять» в тело мамы, когда она находилась на «светлой стороне», пробуя хоть что-то узнать о молодой копии Веры. Но, к сожалению, никакой толковой информации получить не мог.

Они по-прежнему ходили по магазинам, и Павлик позволял маме выбирать себе подарки. В школьном отделе она положила в корзину рюкзак с отделениями для бутылок по бокам и контрастным принтом каких-то дев в космических латах.

– Мама, ты уверена, что нам нужен именно такой рюкзак? – спросил ее сын.

– Для внучки берете? – влезла милая девушка-консультант. – Не прогадаете! Самая востребованная расцветка у подростков на сегодняшний день.

Также Вера Петровна приложила к себе две футболки – белую с надписью «Юность» и черную с буквами BTS[14] и семью корейскими мальчиками. Пока она возилась в примерочной (надо же, не боясь зеркал!), Павлик спросил ту же девушку:

– Вот это все сейчас модно?

– Самый шик, – подтвердила та.

Пробираясь к кассе, Вера Петровна бормотала себе под нос невнятные слова:

– Ким Намджун, Ким Сокджин, Мин Юнги, Чон Хосок, Пак Чимин, Ким Тэхён, Чон Чонгук…

– Мама, ты опять перешла на китайский? – улыбнулся Павлик.

– Да нет, это корейский, – засмеялась девушка-консультант. – Ваша мама очень крута, раз знает имена участников BTS. Честно говоря, я сама от них тащусь.

– Ах да, это ее внучка научила, – соврал Павлик и густо покраснел.

В отделе учебной литературы Вера Петровна выбрала книжку с мифами Древней Греции, пробежалась глазами по корочкам исторических томов и вдруг, повернувшись к стеллажу с атласами и географическими альбомами, схватила бело-голубые контурные карты и начала рвать их на мелкие кусочки. Павлик был настолько ошарашен, что даже не сразу ее остановил.

– Ненавижу, ненавижу эти страны и континенты! – орала не своим голосом Вера Петровна. – Эти гребаные горы и равнины, эти океанские глубины в четырех оттенках вашего долбаного синего! Да, опять двойка! Подавись, сука, своей раскраской! Не вижу, не вижу, не вижу!

* * *

– Гребаные горы и равнины… Подавись, сука, своей раскраской!

Поленька рвала на мелкие кусочки контурную карту, где училка оценила ее классную работу на жирную двойку. Урок географии был для Поли адом. Ни один день не проходил, чтобы на дом не задали заштриховать леса зеленым, возвышенности коричневым – да еще разной интенсивности, водоемы – синим (вашим долбаным синим!). Дома контурные карты разрисовывали мама с папой, дед Архип, дед Коля, Магда, Жорка – все, кто заходил в гости даже на часок. Но на уроке помощников не было. И Поля, которая не хотела, чтобы в гимназии знали о ее дальтонизме, брала наугад карандаш и чиркала им объекты. В результате ее работа приобретала вид картины на выставке современного искусства, когда художник прямо из ведра плескал краски друг на друга, образуя безумное психоделическое полотно. Оранжевые горы, розовые равнины, фиолетовый океан и красные извилины рек. Географичка была уверена, что Полина Сидоренко над ней издевается…

После нервного срыва Поленька ложилась на диван, доставала из рюкзака с космическими девами наушники, вставляла их в смартфон и на полную громкость включала BTS. Ким Сокджин, Чон Хосок, Пак Чимин, Ким Тэхён пели ей о том, как важно любить, принимать себя таким, какой есть, и не терять смысла жизни. То ли от усталости, то ли от стресса, то ли от убойной силы звука Поленька вырубалась, и снился ей странный сон. Будто ходит она по улицам и собирает стаканчики из-под кофе. Руки ее сухие, морщинистые, пальцы скрючены. И поднимает она этими руками одноразовые стаканы, в которых на дне еще остался крепкий пахучий напиток, и выпивает, пытаясь языком вылизать дно и края. И стаканчиков этих с разными модными логотипами у нее целых два пакета. И смотрит на нее дед Архип безумными глазами. И боится ее. И совсем ее не любит. И от этой нелюбви на душе так плохо, так черно…

– Дедааааа!!! – кричит она во сне. – Это же я! Твоя единственная! Твоя любимая!

Крик прорывается наружу, за пределы комнаты, и зашедший в квартиру Архип, не снимая обуви, кидается к своей внученьке.

– Я здесь, любонька, что с тобой? Ты заснула? Что у тебя орет так в наушнике?

– Деда! – просыпается Поля и смотрит на него шальными глазами. – Ты же не откажешься от своей Веры?

– От веры в Господа нашего никогда не откажусь, – шепчет обескураженный Архип.

– От меня, от Верочки, от Верунечки своей не откажешься? – губы Поли бледны, зрачки расширены и излучают безумный блеск.

– Опять, Поля… Боже, я схожу с ума… – сжимает виски ладонями Архип. – Пожалуйста, не мучь меня, стань снова девочкой…