Антон Андреевич слышал эту историю десятки раз. Он уже хотел передать сталевара Пупкина какому-нибудь психологу, психотерапевту, у него сводило челюсть, но Денис – протеже лже-Пупкина – хорошо платил за сеансы, и портить отношения с юристом из мэрии врач не собирался. Вот и сейчас, стиснув зубы, он погружался в чужую жизнь, где уже ничего нельзя было исправить…

Все началось в тот день, когда Архип не совладал со страстью к Магде и отправил своего сына-колясочника прямиком в окно. Магда тогда была замужем, но ранний брак трещал по швам и развалился бы даже без помощи Архипа. Валентин, супруг балерины, влюбленный в нее с первого класса, прощал многое – свободу взглядов, смену партнеров, ярое служение театру, что длилось порой до пяти утра (следуя ее объяснениям), но позирование обнаженной перед художником, который продаст ее лицо и интимные подробности совершенно незнакомым людям, стерпеть он не мог. И главное – зачем? Ради гонорара? Валентин работал в три смены, чтобы удовлетворить запросы Магды. Ради славы? Она и так танцевала в ведущем театре страны. Ради новых ощущений?

– Да, Валя, ради новых ощущений, если тебе знакома эта потребность, – отвечала ему жена, уставшая от претензий. – Я хочу остаться в вечности. Кто знает, сколько поколений людей увидят меня на холсте. Думаю, гораздо больше, чем на сцене. Век балерины короток, знаешь ли.

– Но почему ты должна сидеть на холсте в позе умирающего лебедя с голой грудью и без трусов? – трясся в исступлении Валя, которому Магда рассказывала всю правду, ибо тратиться на ложь ей было лень. – Почему бы не запечатлеть тебя в пачке, в сценическом костюме, на пуантах?

– Какой ты узколобый, Валя, трусоватый, непрозорливый, – раздражалась Магда. – Миром движут смельчаки, новаторы, изобретатели. Ты не из их числа. Нам нечего делать вместе.

Когда Магда вернулась домой после секса с Мустакасом, Валя уже стоял в двери с собранным чемоданом.

– Неужели вся твоя жизнь уместилась в один чемодан? – съязвила она.

– Причем то, что дала мне ты, занимает в нем не больше одного кармана, – подытожил муж.

Он ушел, не претендуя на жилплощадь. Она осталась одна в измайловской двушке. Разлеглась на диване. Продекламировала на всю квартиру:

– Магда Мустакас. Солистка Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко Магда Мустакас. Да что там. Прима-балерина Большого театра Магда Мустакас. Да что там. Легенда театра Ла Скала Магда Мустакас.

Немудрено, что фантазия Магды разыгралась после слов Архипа о том, что он будет повешен в Лувре, и очень может быть – с ее «обнаженным умирающим лебедем».

О согласии выйти за Мустакаса замуж она сообщила на следующий день, хотя ее пока никуда не звали. У Архипа были жена и ребенок-инвалид, которого он растил, как умел, семь с половиной лет. Но брошенная Магдой фраза «Я готова стать твоей» вывернула его мозги наизнанку. Жить в отдельной квартире с эффектной женщиной, без детей, предаваться любви без стеснения, творчеству без рамок, оказаться в нужных кругах, где каждый первый – танцовщик, каждый второй – поэт, каждый третий – режиссер. Это ли не путь к Лувру! Архип вылез из плотной кожи ежесекундных обязательств, как змея выползает из собственной высохшей чешуи. Осталось за малым – сообщить Вере о том, что он уходит. Сообщать Павлику не было необходимости. Мать все ему расскажет.

Вера не спорила. Как может спорить человек, которого столкнули со скалы. Он просто летит, разбиваясь по пути о камни. Вера летела не одна – с коляской, с Павликом. Через месяц после того, как Архип покинул квартиру, они встретились в суде. Мустакас подал на развод, обосновал разными взглядами на жизнь. Вера пришла в сером платье, блеклая, сутулая, с ненакрашенными губами, как моль. Архипа это взбесило. Могла бы хотя бы на прощанье показать себя! Есть ли в женщине хоть капля самоуважения? У Веры дрожали губы. Перед судьей она покорно кивала, будто признавалась в тяжком преступлении. Да, некрасива. Да, не танцую в театре. Да, родила инвалида. Да, не заслуживаю внимания. Виновата, простите.

Архип вернулся домой в Измайлово с букетом цветов. Вере он никогда не дарил цветы. Не было потребности. Магду же хотелось осыпать бутонами каждый день. Она замерла в бордовом атласном халате, эффектно поставив ногу на носок. Голову венчал пучок, густо отороченный пуховыми перьями. Просто ферзь на шахматной доске, подумалось Архипу, и он припал к ее вечно израненным стопам.

– Все? – спросила шахматная королева.

– Все! – ответил Архип. – Я свободен.

* * *

В абсолютном счастье они прожили год. Потом внезапно Магда забеременела. Архип был уверен, что она сделает аборт и продолжит карьеру. Но Магда решила оставить ребенка.

– Лучше сейчас отстреляюсь и через год выйду на сцену, чем буду откладывать до старости, – заключила она.

Архип не хотел кроваток и колясок, не хотел суеты, бессонных ночей, детского коверканья слов, но своей королеве перечить не мог. Магда, как и обещала, вернулась в театр через год. Ирочку не кормила, туго перевязывала свою урюкообразную грудь, чтобы, не дай бог, та не превратилась в спелый абрикос.

Магда и дома, и с ребенком на руках оставалась домашней королевой. Царственно держала спину, кормилицам и нянькам отдавала приказы кивком головы. Все ее слушались беспрекословно, включая Архипа. Ему нравилось, что в квартире не было громких звуков. Тихо говорила жена, тихо плакала дочка, тихо сновали помощницы. Это совсем не было похоже на младенчество Павлика, когда орали все. Орал ребенок – от болезни, от боли, орала Вера – пытаясь песенками-побаюшками унять сына, орал Архип, чтобы его хоть кто-то услышал. Теперь же, рядом с шахматным ферзем Магдой, он и сам чувствовал себя королем в правильно налаженном несуетливом справедливом мире. Казалось, так будет всегда. Но то, что Архип считал Магдиной мудростью, оказалось тихой агрессией. Как только минул год, жена будто вырвалась с домашнего черно-белого клетчатого поля, захлопнула шахматную доску и сменила игроков. Помимо прежних друзей-мужчин, она окружила себя свежими поклонниками и с легкостью вступала в новые отношения. Архип, как и первый муж Валентин, устраивал истерики, когда она возвращалась за полночь или к утру, уговаривал, угрожал ей расставанием, но все тщетно. По-королевски она махала кистью – уйди, нужен будешь, позову.

Среди череды непонятных мужчин – почитателей ли, друзей ли, любовников – Архип так и не понимал до конца, – однажды нарисовался ну очень необычный персонаж. Квартира в Измайлово находилась на первом этаже хрущевки, окна были низко над землей и смотрели на небольшой палисадник. Комната Магды, она же супружеская, выходила на южную сторону и сильно нагревалась в течение дня, поэтому створки держали распахнутыми настежь. Белая длинношерстная кошка Абба, подаренная еще Валентином, свободно прыгала через окно на улицу и обратно, принося иногда в подарок хозяевам придушенных мышей. Архип регулярно предлагал поставить на окно мелкую решетку, чтобы Абба не шлялась по двору и не носила в дом грязь. Но Магда отвечала: жить за решеткой по собственной воле она не будет. И как может художник, свободная личность, такое вообще предложить. Всякий раз на эту тему зрел конфликт, но всякий раз Архип душил его, давясь обидой и уступая жене. В комнате супругов, помимо большой кровати, стояло старое пианино, доставшееся Магде от бабушки. Оно использовалось в основном как подставка для горшков с цветами, тяжелых книг и эффектных статуэток, что дарили друзья. Абба свободно фланировала по пианино, периодически разбивая горшки и фигурки, чем бесила Архипа и восхищала Магду. Балерина вообще любила избавляться от вещей, ведь их место занимали новые. Бочком к инструменту располагался комод, тоже бабушкин, в котором Магда, помимо нижнего белья, хранила элементы сценических украшений, что были ей дороги. Ожерелья, диадемы, броши, ободки с перьями. Там же лежала массивная шкатулка из малахита, где покоились настоящие сокровища: крупные висячие серьги с изумрудами, пусеты с бриллиантами, золотые перстни, тонкие колечки и все прочее сплошь из драгоценных металлов и камней. Многое дарили поклонники, одни сережки с сине-зеленым лабрадором купил сам Архип. Шкатулка доставалась нечасто, Магда все больше носила крупную эффектную бижутерию. Но, лежа с Архипом в постели, они любили ставить на одеяло тяжелый малахит, вынимать из нутра украшения и, перебирая пальцами, ловить в бриллиантах или сапфирах солнечные лучи. Как-то летом, в жару, когда окна были нараспашку, Магда не нашла в комоде любимой шкатулки. Опросила всех домочадцев, но никто ничего не видел. Архип разглядел на подоконнике после грозы грязные разводы. То ли это Абба прыгала с газона, то ли…

– Мне кажется, нас ограбили! – ахнула в догадке Магда.

– Я же говорил, нужно ставить решетку!

Рыдая и причитая, Магда пришла к соседке с просьбой позвонить в милицию. На другом конце трубки приняли ее вызов и сказали прийти, написать заявление. Архип в тот день уезжал в командировку на монументальную роспись санатория. Поцеловав Магду, он пожелал ей держаться. Хотя держаться следовало самому…

* * *

В Измайловское отделение милиции младший оперуполномоченный Коля Суханов шел с нехорошим предчувствием. Его труд в принципе был не из разряда радостных, но сегодняшнее утро выдалось особенно гнусным. После недели июльских гроз зарядили дожди, зонт у него сломался, рубашка промокла до майки, через потрепанные сандалии нахлебались грязных луж светлые носки. Его начальник, старший опер Петр Иваныч Рассомахин, сидел нахохлившийся, словно воробей, и шумно глотал чай из стакана в подстаканнике.

– Дело для тебя, – сказал Петр Иваныч, – садись.

Коля сел, пачкая мокрой рубашкой обивку стула. Сквозь отверстие сандалии выглядывал замаранный носок. Старший опер окинул младшего с ног до головы, но больше изъянов в его внешности не нашел. Коля был рослый, мощный в плечах, синеглазый, с красными, как у пупса, щеками. Хорош. Женщинам такие нравятся.

– Дело для тебя, – повторил Рассомахин. – Только ты справишься. Больше никому не доверю.

Петр Иваныч говорил так в случаях, когда нужно было немного разминуться с законом.

– Поступила заява от одной балерины, из одного известного театра. Ее грабанули через окно. Вроде ночью. Взяли шкатулку с драгоценностями. Золото там, камни старинные. Нехорошо.

– Так в чем подвох? – уточнил Коля. – Почему только я справлюсь?

Рассомахин глотнул чаю, подстаканник зазвенел. Старший опер сунул палец в круг телефона и бессмысленно покрутил его туда-сюда.

– Слушай, ну не хочу я регистрировать этот случай. У нас с квартирными кражами в текущем квартале швах, ну очень плохая раскрываемость.

– А от меня что требуется? – напрягся Коля.

– Балерина молодая, красивая, ножками цок-цок-цок, – Петр Иваныч сделал смешное движение толстыми пальцами, изображающее балетный танец.

– Ну? – набычился Коля, чуя неладное.

– Че ну? – взревел Рассомахин. – Лапти гну! Ты – тоже молодой, красивый, если надо будет – ножками цок-цок-цок!

– И че?

– Ниче, – взбесился Петр Иваныч, – тупой совсем? Соблазнишь ее, букетами завалишь, поцелуями там… ну и замнешь шкатулку… А может, и правда найдешь злоумышленника…

– Какими букетами? – вскочил Коля. – На какие шиши? У меня старлей занял, второй месяц не отдает, мне жрать нечего!

– Вот у балерины и пожрешь, – равнодушно ответил Рассомахин, – а цветов щас на каждой клумбе жопой жуй. Приказ понял? Иди выполняй. 15-я Парковая, дом 10, квартира 3.

* * *

Присмотрев на будущее клумбу бордово-желтых бархатцев, Коля приехал на 15-ю Парковую. Дверь открыла полная женщина, явно не балерина, в переднике, забрызганном мясной подливой. Коля сглотнул слюну.

– Милиция. По заявлению. У вас тут кража произошла?

– У нас. Но я нянечка, с девочкой вожусь. А Магда Васильевна через час будет, у нее дневная репетиция.

– Подожду, осмотрю пока место преступления.

Коля вошел в коридор, нянечка предложила ему тапки, намекнув на грязные сандалии и маленького ребенка, что ползает по полу. Подвела к подоконнику, уже вытертому, показала, как было распахнуто окно.

– А что же следы-то смыли? – расстроился Коля. – Совсем с ума сошли? Улики уничтожать?

– Это я, это я, глупая, – затараторила нянечка, – уборка сегодня утром была влажная, по расписанию.

– А может, это вы и умыкнули шкатулку-то, а? Сколько в доме работаете? Может, зависть взяла? – напирал Коля.

Он готов был повесить кражу на кого угодно, чтобы не соблазнять балерину.

– А может, покушаете пока? – нянечка попыталась перевести тему и замолить несуществующий грех.

– Это следствию не помешает, – согласился Коля и, наспех помыв руки, прошел в кухню.

За разговорами прошел час, девочка Ирочка беззвучно играла в соседней комнате, Коля утрамбовал в животе борщ из кислой капусты, бефстроганов с картошкой и подливой, а также два песочных кекса и два компота из свежих яблок. Он явно подобрел, осоловел, почувствовал себя детсадовцем после обеда и готов был даже вздремнуть на стуле. Но в дверь уже кто-то вставлял ключ и открывал замок. Магда появилась на пороге кухни, как монарх на церемонии коронации. Коля невольно отметил, что двухкомнатная хрущевка как-то маловата для персоны такого статуса. На ней было черное короткое платье без рукавов, красная сумочка и красная заколка вдоль пышного пучка волос. Но не это главное. Тысячи женщин в СССР носили черные платья и красные сумочки. Главное – стать: Магда несла свою голову так, будто на ней стоял круглый аквариум с золотой в буквальном смысле рыбкой.

– Младший оперуполномоченный Суханов, – представился Коля и весь подобрался, как перед начальством.

– Ну что, – спросила Магда, – вам удалось найти преступника?

– К сожалению, единственные следы на подоконнике, которые могли бы на него указывать, стерты вашей помощницей.

– Там был след от лап нашей кошки Аббы, – сказала Магда.

– Абба действовала от чьего-то имени, похищая шкатулку? – гася улыбку, спросил Коля.

– Разве вы не знаете всех преступников нашего района в лицо? – изумилась Магда. – Может, расспросите их? Вместо того чтобы задавать мне глупые вопросы.

– Конечно, я знаю всех мошенников нашего района в лицо и по именам, – не стал спорить Коля, – более того, каждый вечер они мне приносят награбленное, чтобы я не мучился и не ловил их с поличным. А главное, они совершают кражи только в пределах одного района. Опять же, чтобы мне удобно было их вычислить.

– Очень остроумно.

– Давайте для начала составим список пропавших вещей, – Колин голос стал более официальным. – Покажите, откуда именно исчезла шкатулка.

Они вошли в комнату, Магда выдвинула ящик комода, наполненный импортным нижним бельем, и показала на него рукой.

– Вот здесь, среди интимных вещей, мы и хранили шкатулку.

– Вещи были разбросаны? Кто-то рылся в них?

– Да нет, я бы не сказала.

– Другие ящики пострадали? Может, в них искали тоже?

– Нет, все было как обычно.

– Могли вы просто переставить шкатулку в другое место?

– Вы что, с ума сошли? Я осмотрела каждый сантиметр в квартире, прежде чем беспокоить милицию.

– Ну хорошо. – Коля сел за стол и достал блокнот с перьевой ручкой. – Давайте запротоколируем, что у вас пропало.

Беседовали часа два. Магда не просто называла конкретные кулоны или кольца, она вспоминала историю любви, связанную с их дарителем. Как назло, лишь серьги с крупными изумрудами достались ей от бабушки. И о бабушке сказать было нечего, разве что родственница хорошо пела и имела прекрасную выворотность суставов, которая передалась Магде по наследству. На остальных украшениях стояла печать роковых встреч, измен, страстей, грехов и червоточин. Коля одурел от имен, названий гостиниц, городов, номеров поездов и самолетов, где случались порочные адюльтеры. Он уже начал клевать носом, но, взяв себя в руки и подчеркнув в списке последние серьги с лабрадором, что подарил муж (написавший ее обнаженной, на минуточку), хлопнул по столу крупной ладонью и резюмировал:

– Итого в шкатулке было двадцать два наименования ценных изделий. – Он зевнул. – Значит, так, Маша. Встречаемся завтра в три часа дня в Измайловском парке. Уяснила?

– В четыре, – поправила заинтригованная Магда, которую Машей называла только та самая бабушка, – в три у меня заканчивается репетиция.

– В четыре, – кивнул Коля и, натянув еще влажные сандалии на уже сухие носки, не прощаясь, покинул дом.